разбиваясь о холод твоих глаз.

      Они приезжают поздно, потому что пробки в Москве тошнотворно длинные; держать Аню за руку в машине и засыпать на её плече — тепло, лучше всего на свете. За окошком мелькают разноцветные огни огромного города, угрожающе нависают высотки, тёмными тенями расползаясь по трассе. Саша заходит в Анин дом, ощущая лёгкую неловкость. В последний раз она была здесь ещё до олимпиады, когда Аня в спешке паковала чемоданы перед отъездом. Тогда там пахло свежестью, немного собачьим кормом и мятой, выращенной специально для кошки. Именно так ощущалось спокойствие. Сегодня Саша не обратила внимание на сторонние запахи, потому что была окутана пеленой медово-сладких Аниных духов. Губы ещё горели от их поцелуев, нестерпимо хотелось снова и снова терять возможность нормально дышать, ощущая невесомость чужих прикосновений.       — Са-а-аш, — Аня мажет губами по чужому виску, лениво отводя в сторону рыжие волосы, — И все-таки, что делать с Марком? — они уходят в гостиную, включают фильм на фоне и удобнее устраиваются на диване; кажется, что они делят на двоих не только плед, но и кожу — настолько близко и обжигающе горячо. Саша выдыхает, чуть поджимает в неведении губы и растерянно бегает взглядом по помещению, а после — по Аниному расслабленном лицу, от глаз прямо к губам — центру сосредоточения всех желаний.       — Я правда не знаю, — обнимая ещё крепче Аню, шепчет Саша, носом утыкаясь в её шею; вспоминается момент после олимпийских игр, но в этот раз с приятно оседающей на языке горечью, — Хочу просто не портить его присутствием наш вечер. Разберёмся с ним позже, хорошо, Анют? — и у Ани внутри от нежности всё плавится-плавится-плавится, потому что Саша впервые назвала её так. И, разумеется, она забыть готова про любого Марка — от Сашиных внезапных порывов нежности мир вокруг перестает существовать. Аня находит в себе силы только кивнуть, дальше — только обнимать, прижимать, гладить и бесконечно долго целовать, выбивая из легких остатки воздуха.        Саша по стенам гостиной расходится гулким голосом, переливчатым гласными и не совсем идеальным английским с лёгким акцентом, когда пародирует какую-то девчонку из фильма. Глухой смех оседает на все поверхности вместе с пылью, смешивается с прохладным воздухом и восклицаниями героев на экране. Аня смотрит на все происходящее действо, но одновременно с этим смотрит только на Сашу, оказавшуюся неожиданно близкой и красивой.       У Саши в голове непривычно пусто. Чужие прикосновения заполнили нутро чем-то лёгким и смутно знакомым — такого тепла давно не доводилось испытывать. Саша ловит себя на мысли о том, что хочет быть с Аней рядом, но сама не до конца понимает в каком именно смысле — потому что явно не как с подругой. Неизвестность привычно пугает, заставляя сердце заходиться в судорогах, а желудок неприятно сводит, словно нехорошее предчувствие. Или хорошее.       Саша ничего не понимает, Саша впервые за долгое время подпустила к себе настолько близко, Саша ломается, разрываясь на части, выходит из зоны комфорта, рушит ее, создавая новую.       Аня широко улыбается, и острые скулы под чужими пальцами судорогой сводит. Саша мягко заправляет за чужие уши непослушные темные пряди. В грудной клетке сердце предательски екает, заставляя усомниться в верности действий и масштабности возможных последствий. Плевать Саша на них хотела с высокой колокольни.       Саша, кажется, всегда была невыносимо сияющим и так болезненно обжигающим Солнцем, только Аниным Солнцем. Вокруг Саши всегда вращалось много планет и спутников, а Аня слишком долгое время была лишь одной из них, да и то, самой неприметной и удаленной, Плутоном, наверное — его ведь и вовсе за планету считать перестали. А потом Аня словно резко выделилась среди всех остальных каким-то особенным способом, и Саша, возможно, даже захотела бы создать с ней свою солнечную систему.       — Я ведь люблю тебя, Саша, — мантрой в голове и до подкожного зуда где-то в капиллярах. Невыносимо опьяняет лучше самого крепкого алкоголя. Саша этот вечер совершенно точно никогда в жизни не забудет, да и вряд ли придется. Аня бы разбрасываться подобными словами точно не стала. У Саши, по уши влюбленной взаимно, окончательно крышу сносит от всего происходящего. Когда Аня ее целует, не хочется ничего другого, кроме как прикасаться к ней и чувствовать, как смешиваются их разгоряченные дыхания. Чёрт возьми, она так ужасно любит Аню, что у Саши возникает такое чувство, как будто внутри разлили целую канистру с бензином и подожгли. Слишком горячо и огнеопасно.       Саша озвучить собственные желания почему-то стесняется, и поэтому молча руками скользит под Анино худи, теплом тонких пальцев обжигая вечно прохладную молочную кожу, которой так приятно касаться. Аня немного вздрагивает, но поцелуй не прекращает. Аня не торопится действовать, она наощупь изучает пальцами каждый миллиметр мягкой кожи, изредка поднимаясь чуть выше, пересчитывает почти невесомыми прикосновениями выпирающие ребра, с огромным удовольствием срывая с Сашиных искусанных губ рваные полувздохи, ненадолго прерывающие полный сладостной истомы поцелуй. Ей хочется насладиться каждым моментом долгожданной близости, хочется запомнить каждую родинку на идеальной гладкости кожи и оставить на Сашином теле миллион следов. Своих следов. Неожиданно скромная Саша нерешительно отрывается, преданно-доверчиво, что аж защемило сердце, в глаза Ани смотрит, словно боясь, что от ее необдуманных действий все сейчас может вдруг закончиться; но в ее помутненных от желания зрачках Аня без особого труда находит все то, что ей нужно.       Аня Сашину шею совершенно невесомо целует, а после оставляет блеклый след. Ее, её и ничья больше. С Сашиных губ слетает рваный сиплый полустон, она просит, умоляет о большем. И Аня эту безмолвную просьбу без сложностей понимает, спускаясь поцелуями ещё ниже, поднимает Сашину футболку вместе со спортивным топом, мягко обводит языком ореол, немного прикусывая, тянет сосок на себя. Он тут же твердеет, а Саша громко ахает, пальцами сжимая накрахмаленные диванные чехлы, которым сегодня вряд ли светит остаться чистыми. Саша в спине выгибается, стараясь прижаться как можно сильнее и слиться с Аней в единое целое. По всему ее телу бегают миллионы разрядов тока, когда Аня ее тела так интимно касается.       Пальцы темноволосой бегут вниз по выпирающим ребрам, в который раз заставляя тело Саши покрываться нескончаемыми волнами мурашек. Язык Ани, на удивление ее самой, орудует довольно неплохо, если ориентироваться на Сашины стоны. Она сейчас ее главный критик и ценитель. Анечка, польщенная такой яркой реакцией, незаметно спускает одну ладонь вниз, и проводит ей по тонкой ткани спортивных лосин. Саша в ту же секунду цепляется ладонями за Анину спину, сжимая пальцы, чувствует, как под ними перекатываются напряжённые сильные мышцы; пристально смотрит на Аню. Аня руки не убирает, надавливает совершенно немного, и тянется к Сашиным губам, желая получить очередной поцелуй. И снова по телу разряд тока гораздо выше, чем в двести двадцать вольт, и снова такая приятная боль, когда Саша мягко прикусывает ее нижнюю губу, немного оттягивая, и смотрит только в ее глаза. Немое «я тебя люблю», и Аня уже почти не хочет продолжать муки светловолосой.       Аня отрывается, целует острый подбородок, нежно, но немного мокро, потом спускается ниже, ближе к шее, и Саша податливо голову откидывает, предоставляя Ане пространство для последующих действий. Ладонь Ани очень медленно, едва касаясь Сашиной кожи, поднимается с низа живота к ложбинке меж округлых полушарий груди. Ловкие пальцы начинают выводить неведомой красоты узоры на чувствительной коже рядом с сосками Саши, и с её губ срывается сладкий для уха полувздох. Саше жарко, ей не хватает воздуха, который ещё секунду назад так свободно заполнял лёгкие, ей критически хочется чувствовать неожиданно уверенную Аню как можно ближе. По всему Сашиному телу бегут мурашки, а внизу живота невыносимо тянет, заставляя сгорать дотла. Аня, увлеченная процессом, кажется, вообще перестала что-либо замечать.       Анечка до неприличия много раз представляла, что и как она будет делать с Сашей, поэтому сейчас особых затруднений с продолжением не возникало. Саша, постоянно представлявшая себя верхней, не возникала тоже. Это было что-то настолько естественное и привычное.       Осторожно пробираясь ладонью под какие-то фирменные лосины, Аня отодвигает белье и совсем невесомо прикасается к Саше. Саша сейчас — оголенный сгусток нервов. Очень влажно, наверное, даже слишком. Но Ане это все до безумия нравится, и она просто пару секунд свыкается с новыми ощущениями, продолжая покрывать влажными поцелуями Сашину кожу. Саша так податливо изгибается навстречу, но Аня немного отводит ладонь и не даёт прижаться сильнее. Процессом здесь руководит именно она. Аня ведёт пальцами по складкам, немного надавливает, едва ли проникая внутрь, а Саша ёрзает бедрами, уже чуть ли не хныча, когда Аня убирает свою руку. Она освобождает Сашу от последних элементов одежды, а на себе оставляет только кружевной низ от черного комплекта белья, неожиданно замечая что живот сводит приятной судорогой.       Ее тело тоже жаждет ласки и прикосновений, но это может подождать, потому что сейчас она занята очень важным занятием.       Саша не особо хочет отпускать Аню, но та настойчиво спускается вниз, оставляя на животе мокрую дорожку из поцелуев. Она находит Сашину ладонь, и переплетает их пальцы. Ей до безумия важно чувствовать то, что чувствует ее несносная Саша. Аня медленно проводит языком вдоль влажного лона, и чувствует приятную горечь. Саша стонет громко и протяжно лишь от этого прикосновения, и безумно жаждет чего-то большего. Аня ей отказывать ни в коем случае не собирается. Пару раз проведя языком вдоль клитора, Аня решается добавить пальцы, и чувствует, как Саша обхватывает их пульсирующей изнутри плотью. Аня не торопится, она старается доставить Саше как можно больше приятных ощущений, проникая глубоко, но двигаясь очень медленно, чтобы даже нечаянно не сделать больно. Ее язык вытворяет, по всей видимости, чудеса, ибо Саша извивается под Аней, как уж на сковородке, и не льстить это просто не может.       — Анечка, я сейчас... Быстрее, пожалуйста... — сквозь стоны смогла выдавить Саша, крепко сжимающая Анину руку в своей. Аня покорно ускоряет темп толчков внутри Саши, но движения языком наоборот делает более плавными и спокойными, чувствуя между своих ног назойливую пульсацию. Саша вскрикивает ее имя, и Аня готова поклясться, что именно это и был самый лучший вариант «Анечки».       На частичную реабилитацию у Саши уходит примерно полминуты, и уже через это время она притягивает к себе Аню и, целуя, меняет их местами. Аня, если честно, готова кончить только от того, с какой нежностью Саша покрывает поцелуями ее тело, рядом с ней она совершенно забывает о существовании каких-либо комплексов. Саша разгоряченную Аню мучить не хочет и поэтому, оставив на ее груди пару влажных поцелуев, спускается ниже. Анино сердце готово выпрыгнуть из груди от переполняющих ее эмоций, а низ живота, кажется, сейчас просто сгорит от пылающего внутри желания. Она не замечает, как остается без последнего элемента белья.       Ее тонкие пальцы вытворяют какие-то неведомые кульбиты в нутре Ани, а язык, по всей видимости, решает окончательно разгоряченную Анечку добить, если не убить вовсе. Она изгибается в спине, сжимая ладони в кулаки, и протяжно тихо стонет имя Саши, выдерживая лишь пару минут таких бешеных ласк. Саша, кажется, теряет всякий контроль над собой, владея таким бесценным сокровищем. Ей хочется касаться, касаться и ещё раз касаться, а Аня в сладостной истоме забывает обо всем на свете.       Их поцелуй сейчас такой приторно-сладкий, но даже несмотря на это невыносимо желанный. Чувствует что-то щемяще-нежное, скребущееся где-то между ребрами, и пытающееся вылезти наружу, заставляющее совершенно забыть о существовании правил приличия, да и вообще, каких-либо правил, и помнить только о том, что Анечка, ее Анечка, сейчас целуется с ней по собственному желанию.       В голове Саши тысячи правил, хранящихся там с далёкого детства. Как себя вести, чтобы никто не подумал ничего плохого, словно чужое мнение все ещё ее заботит; как говорить, чтобы ненароком не задеть; как держать себя в руках, не срываясь на совершенно идиотские проступки; как вернее отказать, почти не причинив отрицательных эмоций. Аня не вписывается ни в одно, умело обходит их раз за разом, не оставляя Саше совершенно никакого выбора, кроме недоумения, мол, а такое разве бывает? Исключения ведь только в правилах по русскому, с людьми она таких не проходила. Искуснее всего Аня обходит правило о дистанции, которую Саша с ней сокращает до предела. Аорту пережимает ком в горле, и сердце колотится, словно бешеная птица, запертая в клетке из ребер. Саша точку невозврата пересекает, понимая, что пути назад больше не будет, и за каждым ее действием ворохом потащатся тяжёлые последствия.       У Ани жизнь — сплошные константы, которые Саша с лёгкой руки и без сожаления вычеркивает, не оставляя ничего постоянного. Мать запрещала в жизнь огонь впускать, но Саша ведь была такая же, как она — сломленная, перечеркнутая ломаными линиями жизни, разбитая на мелкие осколки, которые вряд ли сложить удастся в единое целое. Неужели две потухшие спички, истлевшие, друг друга смогли зажечь оставшимся теплом? И плевать им хотелось на все существующие законы, которые упрямо твердили о невозможности такого исхода, ведь вечность ничто гореть не может. Аня пальцами скользит чуть дальше, заправляя легко за уши темные пряди — желание касаться с каждым разом преодолеть становится все труднее. Честно? Аня и вовсе не пытается.       Их прикосновения — рваные, но нежные; их чувства — болезненные, но самые искренние.       Когда Аня кончает, она притягивает Сашу к себе, закидывает на нее ногу и руку, не оставляя между разгоряченными телами ни единого миллиметра, и в тихом «Анечка» находит то, что так давно искала.

Любовь.