разбиваясь о холод твоих глаз.

      Впервые после всего случившегося они пересекаются в пустой раздевалке, которую остальные в спешке покинули после позднего занятия; Аня смотрит на Сашу определённо грустно, внимательно, с непониманием, но с неизменной теплотой в глазах, потому что ее отнять никому не под силу — ни времени, ни городам, ни людям. Саша, обычно до победного играющая в гляделки, сегодня отводит глаза, сжимает замерзшие пальцы на ручке спортивной сумки, запыхавшаяся и уставшая после первой тренировки, на которой даже успела поругаться с Этери в связи с тем, что за время отпуска получила привес в триста грамм; Саша, знающая прекрасно, что этот вес очень легко сгоняется, предпочла разумно промолчать и покивать, признавая все грехи, в которых её обвинили. Аня шагает ближе, кидает на пол свою сумку и нервно хрустит пальцами, внимательно смотрит на Сашино пустое лицо, отчаянно пытаясь выявить на нём малейшие мимические судороги — Саша старательно загоняет эмоцию в рамки, чтобы Ане не удалось считать то, что аритмией сердце выбивает на азбуке Морзе именно её имя.       — Это ведь правда, да? — ловко цепляя двумя пальцами чужой подбородок, Аня намеренно соединяет их взгляды, чтобы мгновенно уловить ложь в случае её наличия. Саша тоже наконец бросает сумку на пол; она бесспорно умеет врать лучше, чем кто-либо, кого Аня знает, но Сашины глаза всегда выдают её с потрохами. Их искренняя зелень не подвержена чему-то фальшивому. Саша мнётся лишь пару секунд, чтобы не вызвать ненужных подозрений, почти мгновенно говоря отвечает на вопрос, который она предпочла бы слышать от кого-то ещё, и чтобы на месте Марка была именно Аня.       — Да, правда, — Саша на самом деле не совсем Ане врёт, но конкретно не договаривает; эти неожиданные для неё самой отношения стали чем-то в роде платы за проигранный спор, но об этом не то, что говорить — вспоминать не хотелось. Передернувшись от неприятных воспоминаний, она старательно избегает любых Аниных прикосновений, вызывающих в теле неконтролируемую дрожь. От их близости ноги подкашивались и отрицали существование мышечной массы, грозясь скинуть Сашу к Аниным ногам — только там она и хотела оказаться, моля о прощении после всего, что натворила. Глаза не подают ни единого намёка на то, что Саша лжёт, потому что её лукавость растворяется в призме обманчивости. Саша решительно не узнаёт Аню; ее девочка с глазами смиренной осени и шотландского виски явно раздражена. Взгляд очень неожиданно мутнеет, набирает в себя черноту беззвездной январской ночи, и у Саши от него по коже бегут мурашки — резко становится не по себе, и она старается голову опустить.       — Почему же ты не сказала мне? — вопрос вполне логичный и справедливый, но у Саши от того, с какой горечью в голосе это звучит, внутри всё сжимается. Ей неожиданно становится так стыдно от того, что Аня оказывается втянута во все это безумие, но если играть, то до конца. Саша хочет ударить саму себя, потому что говорить дурь не хочется; ей хочется до беспамятства Анино лицо покрывать поцелуями, слушать чужое сбитое дыхание и обниматься — долго и до невозможности нежно. Ей не хочется думать о противных руках Марка, рьяно бродящих по её телу в поисках приюта; ей хочется чувствовать Анины руки, трепетно касающиеся её сердца, ласками согревающие душу. Но вместо того, чтобы притянуть, Саша только отталкивает с бесконечным энтузиазмом, потому что страшно ей от всеобъемлющего характера собственных чувств.       — Потому что моя личная жизнь это только моя личная жизнь, Аня, — говорит почти спокойно Саша, чуть отодвигая от себя опасно приблизившуюся Аню, прикосновением зарождая в себе только одно желание — не отпускать. В кончиках пальцев загорается раздражение; она приехала домой на четыре дня раньше положенного ради очередной нервотрепки, которую ей и Марк бы отлично устроил? Если честно, Саша и сама толком не знает, для чего приехала, ведь находясь в отношениях она не может позволить себе того, что действительно хочется. И почему приехала по первому Аниному зову — тоже не знает. Больше всего ей не хочется быть в отношениях с Марком, но раз уж так вышло, стоит, наверное, какое-то время смиренно потерпеть; вообще, на Сашу это не очень похоже.       — То есть, выложить это вместе с Марком на обозрение тысячам людей в инстаграм ты не постеснялась и с радостью сделала, а мне сказать не захотела? Ты сама себе противоречишь. Хотя, конечно, разве я хоть на какое-то время стояла наравне со всеми твоими фанатами? Мне ведь абсолютно ничего нельзя доверить, — Аня излучает саркастичность и злость; разводит руками, обиженно поджимает губы и скрещивает под грудью руки. Аня отворачивается к сумке, словно собирается переодеться, потому что Саша молчит долго-долго, тупя взгляд в пол и отказываясь что-либо отвечать; Саша думает, что разговор окончен, но Аня разворачивается к ней снова и утверждающее холодно произносит, — Ты ведь совсем не любишь его, Саша. Нисколечко. Ни капельки даже.       — Люблю, — сухо врёт Саша, садясь на лавочку и вытягивая гудящие от напряжения ноги вперед. Хочет переобуться, чем и занимается; приятно лёгкие кроссовки после конька расслабляют ногу. Врать Ане о таких вещах просто в физическом смысле, но морально Саша себя уже окончательно уничтожила. Нельзя ей, заведенной механической девочке, лезть к Аниным живым и чересчур мощным разрядам электрического тока — её зашибет, растопчет, не успеет и глазом моргнуть.       — Нет, ты его точно не любишь, — уверенно цедит Аня сквозь зубы, смотря сверху вниз на разувающуюся Сашу. Ее гнев выливается в плотно сжатые челюсти и отчаянные попытки избавиться от растрепанных волос, разбросанных перед лицом. Перестрелками молний пересекаются их взгляды, в который раз вынимая изнутри всё самое болезненное и перешивая, латая раны по сотне раз. Швы расходятся и жалобно ноют, просят вернуть недостающие, пусть и неприятные вещи; пустота ощущается хуже всего. Саша же никогда не сдаётся окончательно, но уже начинает отступать; Аня ликует, хотя до победы ещё далеко.       — А ты, я смотрю, эксперт по моей любви? — с некой издёвкой, видимо, набравшись от Марка, спрашивает Саша, — Но даже если и так, то он меня точно любит. А этого для меня более, чем достаточно, чтобы держать его рядом, —говорит Саша, снова поднимаясь на один уровень с Аней. Теперь она оказывается ощутимо ниже, потому что Аня ещё не разулась. В голове очень невовремя всплывает сон с Аниным участием, который впору бы забыть окончательно и безвозвратно.       — Ты сама хоть веришь в то, что говоришь? Он ведь точно не любит ничего в тебе, кроме твоего тела. Он считает тебя обычным куском мяса, — Аня угрожающе шагает вперёд, Саша отшагивает спиной, не отворачиваясь, — Он не с тобой хочет быть, а с твоей популярностью, с твоими заслугами, — Аня делает ещё пару шагов, да только вот Саше отступать теперь некуда; спиной она упёрлась в железные шкафчики. Ане плевать, что в раздевалку могут в любой момент войти; она смотрит в Сашины глаза, а Саша оторвать взгляд не может от Аниных, — Он ведь не про тебя. Не для тебя, не о тебе, не за тебя, — шепчет судорожно Аня, когда Саша сталкивает их носами, — Ты же знаешь, знаешь, что я, а не он...       Саша не знает и не хочет знать, что там Аня — она и в отсутствие слов совершенно чётко чувствует это всеми клеточками своего тела.       Саша накрывает Анины губы своими, чувствует терпкий, в меру сладкий вишнёвый привкус масла и в который раз окончательно теряет рассудок. Из тысячи шансов у неё девятьсот девяносто девять на спасение и один — в пропасть с Аней, и как бы сильно ни хотелось обратного, из раза в раз она выбирает захлебнуться в нежности карих омутов. Падать в чужих объятиях было слишком пьяно и совершенно не страшно. Саша ощущала только то, как хочется скорее коснуться всей Ани губами за один раз, провести языком во пульсирующей венке на шее, пальцами распутать и без того испорченную прическу, бесконечно трогая и целуя-целуя-целуя.       Анино тело словно пробивает электрическим током, Саша всем телом подаётся ей навстречу, заставляя прижиматься сильнее, хотя казалось бы, что сильнее некуда; Сашин язык уже без всякого стеснения исследует чужие губы, облизывает, кусает. Они целуются медленно, бесконечно долго, до одурения. Ане не хватает воздуха, сердце бьется с такой силой будто хочет проломить грудную клетку, еле слышный стон слетает с её губ.       — Я не хочу быть второй для тебя, Саш, — сбивающимся от невозможности происходящего шёпотом устанавливает Аня.       — Может теперь ты действительно понимаешь, что я не хотела быть второй, — всё ещё в чужие губы отвечает Саша. Аня не думает ни секунды; она действует так, как подсказывает ей сердце.       — Ты хочешь, чтобы я ушла из большого спорта? Я перейду в танцы, в парное, куда только скажешь, — Аня прижимает Сашу к себе, что есть сил, чтобы дать ей послушать, как неистово колотится её сердце, — Или я буду падать на стартах столько, что ты собьешься, пока будешь считать? Саша, Боже, ты достойна всего золота мира, ты достойна гораздо большего и лучшего, — шепчет Аня, рассыпая поцелуи возле искусанных губ, — Ты только скажи, как я могу помочь тебе победить, я всё, всё сделаю. Я не прошу тебя быть со мной, если ты не хочешь, но не будь, не будь с Марком! Он доломает тебя, в пыль разотрет, подогнет под себя, выдавив стержень.       Сашу пугают ее собственные чувства и ещё больше — чувства Анины. Они такие сильные, такие отчаянные, что можно только задаваться извечным вопросом: почему ты, Анечка, Аннушка, выбираешь не кого-то себе под стать? Почему ради Саши Аня готова отказаться в секунду от многолетних трудов и стараний? Сашу пугает, что Аня такая принципиальная, такая честная и правильная. У Ани слова и поступки безбашенно отчаянные, она балансирует под куполом без страховки. Саше нечем ей помочь и нечего предложить — Саша даже падать красиво не умеет — выгибаясь, ломая трагедию. Саша вниз летит вспышками молний, яркими осенними листьями.       — Аня, ты чего это надумала? — Саша не может допустить её ухода, потому что на льду без Ани будет не только холодно, но и пусто. Сашины нервы собираются в один комок и нескончаемо пульсируют, пока она удерживает пальцами тонкую ткань чужой водолазки, словно так она может заставить Аню одуматься, — Ни одно, ни одно золото не стоит тебя. Никакое, даже олипийское. Не уходи, не надо, мне не с кем будет соперничать и меняться местами, — игриво, но почти забиваясь в истерике, говорит Саша, — Не уходи, Аня, не уходи, — горячие слезы выедают борозды на Сашиных щеках, жгучим концентратом солёности растворяются на языке. Саша не хочет и не может Аню отпустить, потому что без её пусть временами незримого присутствия — ощущение абсолютной неполноценности.       Саша, тяжело всхлипывая, думает, что наверняка хорошо быть солнышком и лапушкой, когда все крутится вокруг тебя, и в мире существует константой только добро. У Саши все всегда было немного иначе. Она разочарование учителей, пропадающая на извечных тренировках, расходящаяся трещина непонимания в коллективах, одиночка и полная противоположность Ани — светлой до полной слепоты, всепонимающей и всепрощающей, верящей в справедливость и готовой за нее бороться.       Саша перестает быть ощетинившейся осколками льда айсбергом только с Аней — потому что Аня искореняюще другая.       Аня никогда и никуда не исчезает, она все еще здесь, в раздевалке, рядом с Сашей, которая захлёбывается вместо океана в Аниных глазах своими слезами. Анины пальцы, теплые-теплые, не спеша заправляют за ухо выбившуюся прядь рыжих волос, другая Анина ладонь утвердительно обосновывается на талии. Она обжигает горячим дыханием, сокращая расстояние.       И сейчас, в руках у Анечки, всхлипывающая Саша впервые чувствует, что она дома. У Саши никогда не было места, которое она могла бы назвать настоящим домом, где душа находила бы абсолютный покой, куда хотелось бы действительно возвращаться. И только сейчас, в чужих объятиях расслабляясь, Саша понимает, что хочет каждый вечер возвращаться к Ане, чтобы она обнимала вот так каждый вечер. И Саша прижимается крепче, чтобы не растащить — никому и ни за что.       У Саши под ребрами заходится в живой серенаде сердце, отбивая неровную, аритмичную мелодию — Аня вспарывает всю холодность айсбергов ответным теплом, топит в нескончаемом течении южного океана, не давая ни единого шанса на спасение. Саша спасаться категорически не хочет; с Аней она готова в поднебесную, над облаками, или в кипяченый котел бурлящей лавы под землёй — без разницы где, лишь бы рядом. Любовь нейронными импульсами разбегается по всему телу — в чужих объятиях невероятной патокой по венам растекается какое-то слишком приятное ощущение. Дыхание в грудной клетке меняет темп, подстраиваясь без трудностей под чужое — спокойно, и хотелось бы, чтобы это спокойствие не кончалось, а веществом вязкой консистенции заполняло постепенно опустошенное нутро.       Аня целует Сашу снова. Её поцелуи — как падение самого первого снега; что-то невиннное, чистое, совершенно нетронутое. Целовать Сашу — что-то сковывающее на месте и завораживающее. Это скользить руками по тонкой спине, оставляя невидимые следы на чужом теле, присваивая и оберегая. Это переплетать языки в каком-то расслабленном танце, путать пальцы в чужих волосах и вдыхать-вдыхать-вдыхать мягкий аромат податливой на шалости юности. Целовать Сашу — целое волшебство, рушить которое совершенно не хочется. И немного больно оттого, что никому не расскажешь о чувствах, рвущих грудь — можно было бы списать их на гормоны и желание все попробовать. Они обе не могут до конца поверить в собственное счастье, потому что это зарыто где-то глубоко внутри. Они обе могли бы счесть это все игрой, если бы не были такими до боли настоящими.       — Ты такая солёная, но всё равно ужасно вкусная, — улыбается Аня, мягко целуя почти успокоенную Сашу в макушку, — Поехали домой? У меня сегодня мама на даче.       И ответ на этот вопрос растворяется в воздухе, поцелуях во время смены тренировочной одежды и томительном ожидании такси.

Саша наконец обрела настоящий дом.