Уличная магия

      Её дни были долгими, ещё более длинными из-за боли от травм и тумана болеутоляющих, которые прописал доктор. Алфи, как всегда, был снисходительным, приносил ей новую одежду, книги, пластинки и шоколад, проводил долгие часы по вечерам, вместе слушая пластинки или читая ей, пока она не засыпала.       В тот месяц она много спала.       Когда Алфи ушёл, вызванный неизбежными делами, Шайло позволила себе полный спектр эмоций, рыдая и баюкая себя, оплакивая всё, что она потеряла, и оплакивая то, чего у неё никогда не было.       Она скучала по Томми. Она скучала по дружескому молчанию, которое они разделяли, по их скачкам на лошадях, спорам, дебатам и комментариям, которые сопровождались закатыванием глаз и поднятыми бровями, их поцелуями и занятиями любовью.       Девушка скучала по жизни, которую они делили, пусть даже короткое время и скучала по правильности всего этого, по тому, как это заставило её снова почувствовать себя частью семьи, одной из её собственного творения, с Полли, Эсме, Джоном и Алфи, и Томми рядом с ней, рука об руку с ней. Без него, без всех Шелби как постоянных элементов её жизни, неважно, насколько хороших, успокаивающих и заземляющих, жизнь с Алфи, всегда казалась ей неполной, будто в ней чего-то не хватает — как зуд в глубине души, что здесь должно было быть что-то важное, но этого не было.       Тем не менее, она сдавалась пустоте только тогда, когда была одна. Алфи изо всех сил старался присматривать за ней, защищать её. Он нанял лучших врачей, позаботился о том, чтобы находить время для Шайло, чтобы рассказывать ей о своем дне, чтобы они могли проводить вместе часы. Это была спокойная, прекрасная жизнь рядом с хорошим человеком, и она исцелилась. Её синяки исчезли, порезы срослись, лихорадка пришла и ушла, а кости её руки начали выпрямляться и укрепляться. Андерхилл перестала вздрагивать при каждом звуке, перестала оглядываться через плечо, Шайло смогла выйти в Лондон и насладиться гулом толпы, когда она шла с Алфи по Камден-Тауну, улыбаясь и приветствуя жителей, владельцев магазинов и бизнесменов, которые останавливались, чтобы поприветствовать своего любимого Алфи Соломонса, собственного сына Кэмден-Тауна.       Жизнь была хороша, возможно, даже прекрасна. Но она была невозможно неполной.

***

      Томми начал с кухни. Он взял бутылки, пепельницы, свидетельство его дней жалости к себе и снисходительности, и выбросил их. Когда он закончил, он остановился, уставившись в обновленное для него пространство. Там было пусто, почти так же пусто, как в тот день, когда он впервые привёл сюда Андерхилл.       В тот день, когда Шелби предложил ей жениться, он был далек от осознания важности предложения, от его тяжести, поскольку не обращал внимания на результаты, на извилистый путь неверных решений и неосознанных промахов, которые привели его сюда.       Он снял верхние слои одежды до нижней рубашки и принялся за настоящую ручную работу. Все ящики из комодов и шкафов оказались в центре комнаты, с которых, как и с полок, было всё убрано в одну кучу вещей. Ничто не было пощажено, кроме нескольких вещей Шайло, на которые Грейс еще не успела обратить своё внимание.       Томми передвигал несколько оставшихся предметов мебели по комнате, пытаясь представить, чего его жена хочет. Он и не подозревал, что это был ещё один навык Андерхилл: положить что-то, по-видимому, случайно, и обнаружить, что это именно то место, где оно находится, как будто оно всегда было там.       Медленно, в течение многих дней раннего подъёма, хождения и передвижения, в доме не осталось и следа Грейс Берджесс, кроме шрама от окрашенной в кремовый цвет музыкальной комнаты. После того, как Томми убрал мебель, и комната осталась пустой, он достал футляр для скрипки Шайло и аккуратно прислонил его к стене у окна.       Мужчина знал только одно: инструмент должен быть там, в мягком послеполуденном свете, ожидая, пока его владелеца вернётся домой, и, как Томми надеялся, однажды снова возьмет его в руки и наполнит дом радостными мелодиями, которые оживят всё вокруг.       Когда дом был разобран до основания, Томми снова начал его заполнять. Пришлось сделать бесчисленное множество поездок к Полли и Эсме и не обращать внимание на понимающие взгляды Полли и пассивно-агрессивные комментарии Эсме. Он отклонил предложения Артура и Джона о помощи, потому что это была задача, с которой он должен был справиться сам, как будто восстановление дома восстанавливало часть его собственной души.       Шелби чувствовал, как её частички возвращаются на место с каждым предметом, который вернулся на своё место.       По ночам, когда он был слишком уставшим, чтобы продолжать свой физический труд, он проводил вечера у камина, выпивая бесконечные чашки чая и роясь в коробках с книгами, которые он нашел под кроватью. Некоторые были на французском, некоторые на иврите, но в каждой из них были следы её наклонённого, закрученного почерка, что украшал поля своими вопросами и комментариями, которые сыпались на него, составляя ему компанию долгими ночами, когда он не мог уснуть, преследуемый снами, где он находил её, но слишком поздно, с мёртвыми голубыми глазами, безучастно смотрящими на него. А неестественная тишина, сопровождающая эти сны, преследовала его и в часы бодрствования, что побудило его купить граммофон и найти пластинку за пластинкой концертов, квартетов, симфоний и опер.       Эта новая тишина стала постоянной, пока он двигался по дому, очищая его, насколько мог, от несчастья, которое он принес в него. Звуки музыки, плывущие по комнатам, позволяли ему закрыть глаза и представить, что она снова здесь, просто вне поля зрения, коротая часы, как ей и положено.       Он продолжал просматривать её книги по ночам, листая книги сказок, стихов, исторических пересказов о древних королях и войнах, книги по садоводству. Томми знал, что некоторые из них были куплены недавно. Он помнил, как она возвращалась домой с охапками книг, планировала цветочные клумбы и фруктовые деревья, места для трав и цветов для заваривания чая.       Однако одну книгу он не узнал. «Язык цветов» был стар, его страницы потемнели от времени, а потрёпанные обложки свидетельствовали о его неоднократном использовании на протяжении многих лет. Шелби открыл её, улыбаясь про себя, когда увидел имена, написанные на внутренней стороне обложки. «Маргерит Андерхилл», «Александра Андерхилл», «Бригита Андерхилл», «Шайло Андерхилл». Он провел ночь за чтением, впитывая и анализируя каждое слово каждой записи, его карманный блокнот медленно заполнялся заметками.       Рано утром следующего дня Томми начал пропалывать сад с сигаретой, свисавшей изо рта, в закатанных до локтей рукавах рубашки и в фуражке, закрывающей глаза от солнца. Он неустанно трудился до заката, переворачивая почву и сгребая лопатой конский навоз, доставленный Керли, чтобы подготовить почву.       На следующее утро он встал ещё раньше, поехал в маленькие деревеньки, окружающие Бирмингем, посетил фермеров, оранжереи и рынки, старательно проверяя каждый пункт из списка в своём бумажнике.       Когда Томми закончил, уверенный, что больше ничего не мог предложить, он сделал звонок.       — Привет?       — Алфи? Это я.       — Томас! Что, блядь, я могу сделать для тебя?       Томми прочистил горло.       — Могу я поговорить с ней?       Алфи помолчал, прежде чем крякнуть:       — Отвали.       — Алфи, всего несколько минут. Если она не захочет меня слушать, это нормально, но дай мне возможность заговорить с ней первым.       Томми пытался убедить Соломонса своими рассуждениями, однако его нервы уже были на пределе, отказ Алфи от сотрудничества угрожал нарушить его привычное самообладание.       — Нет, приятель, я ведь сказал, что она поговорит с тобой, когда будет готова, и…       Голос Альфи оборвался, и Томми мог слышать голос Шайло, приглушённый из-за динамика трубки. Услышать её было всё равно, что вдохнуть воздух после слишком долгого пребывания под водой, подавляющее облегчение в сочетании со жгучей болью.       — Алфи, позволь мне поговорить с ним.       — Ладно блять, но если ты закончишь этот телефонный разговор расстроенной, скажи ему, что я буду мучить его во снах.       — Алфи…       — Отлично! Хорошо, я оставлю тебя с твоим Томасом, хорошо?       Томас подождал, пока в очереди повисла пауза, а затем, наконец, заветное:       — Томми?       — Андерхилл. Как твои дела?       — Бывало и лучше. Но имей в виду, что хуже тоже были.       Она пошутила, и Томми мог представить её улыбку, изгиб губ, приподнятую бровь и блеск в глазах.       — А твоя рука?       — А, — она запнулась. — Она всё ещё в шине. Доктор приходит раз в день, чтобы помочь мне сделать некоторые упражнения и растяжку. Он говорит, что я делаю успехи и что, если я буду продолжать в том же духе, то смогу играть через шесть месяцев или около того, по крайней мере, немного.       Сердце Томми разбилось, услышав в её голосе грусть, которую Шайло пыталась скрыть хрупким оптимизмом. Он чуть не потерял решимость, чуть не закончил разговор на этом, но к теме его вернули слова Алфи, что Шайло любила его, её счастье включало его в её жизнь. Он надеялся, что это всё ещё правда, спустя полтора месяца.       — Как твои дела? — спросила девушка.       Томми пожал плечами.       — Хорошо.       — Продуктивно, — сказали они вместе. Шелби улыбнулся, звук её хихиканья вызвал в нём шипение радости, как будто его вены наполнились шампанским.       — Я хотел бы показать тебе кое-что, если ты открыта для этого. Здесь, в Бирмингеме. Ты приедешь?       Слова вылетали из него, и он ничего не сделал, чтобы остановить их.       — Я? Хорошо. Когда? — Шайло казалась удивлённой его вопросом.       — Завтра? Если сможешь. Если хочешь. — Томми нервничал, как будто снова стал маленьким мальчиком.       — Завтра можно. Я буду к обеду. Где мне встретиться с тобой? — спросила девушка.       — Я встречу тебя на вокзале. — Поспешил ответить мужчина, в нём бурлило облегчение.       В ту ночь он почти не спал из-за предвкушения встречи с ней.

***

      Шайло сошла с поезда, натянув на себя дедушкино пальто, не сумев отказать своей привычке укрываться в нём, когда она нервничала. Пальто было достаточно длинным, чтобы рукава скрывали её руки, избавляя её от взглядов, которые она наверняка получила бы, потому что её рука всё ещё была забинтованной.       По настоянию Алфи, Андерхилл не упаковала чемоданы, дабы не задерживаться дольше, чем нужно. Она вернулась в Смолл-Хит, потому что Томми попросил, и потому что она не смогла сопротивляться. Девушка боялась, что никогда не сможет отказать Томми Шелби ни в чём, о чём он её попросит. Он ждал её, как и обещал, и от его вида у Шайло перехватило дыхание.       У него была прямая спина и острые глаза, как всегда, его кожа светилась здоровым блеском, тем, который он начал приобретать, когда они вместе катались на солнце.       Томас улыбнулся ей, когда увидел, и Шайло чуть не бросилась ему в объятия, будь проклято её достоинство. Хотя она действительно сопротивлялась. Ей было отчаянно любопытно узнать, чего он хочет от неё сегодня, но Андерхилл больше не собиралась ничего предполагать и додумывать. В конце концов, не нужно вызывать ещё больше боли и горя.       Они завели неловкую светскую беседу: Томми спрашивал о её здоровье, а Шайло спрашивала о семье. Поездка до Уотери-лейн пролетела быстро, за что она благодарила судьбу.       Он повел её, как когда-то, к двери дома номер 22. Он отпер дверь, пристально наблюдая за ней, пока она осматривала дом.       Мебель, которую она собрала во время своих бесчисленных поездок по рынкам, мебельным магазинам и антикварным лавкам, гордо стояла на своих местах, смазанная маслом и отполированная, сверкая насыщенными коричневыми и красными тонами. Ее книгам, тем, для которых она так и не смогла найти подходящего пристанища перед отъездом, было отведено почётное место в шкафу орехового дерева со стеклянными дверцами, облицованными свинцом, которых раньше там не было, а сами дверцы были украшены красивыми вставками из вьющегося по всей длине плюща. На стенах висели картины и гобелены, старые и новые, в золотых, серебряных, чёрных рамах, из дерева и кости, без всякого порядка или причины для их размещения, но они так подходили друг другу, что никто никогда не подумает, что они были где-то кроме этих мест.       Буфет у входной двери, на который она обычно клала свою шляпу, ключи и сумочку, когда входила в дом, теперь украшала золотая менора и их свадебная фотография, та, которую она сделала с ними двумя, её матерью и Алфи, все сияющие, смотрящие на неё из своей новой зеркальной серебряной рамы. Затем он повел её дальше, всё ещё нервно молча, в сад, где она была поражена миром красок и жизни.       — Я нашел твою книгу. О цветах. — Томми объяснил, нервно наблюдая за её реакцией.       — Это сделал ты? — она огляделась, пытаясь осмыслить увиденное.       — Могу показать тебе кое что? — спросил Томми. Шайло кивнула.       — Это ландыши — ими я хочу сказать, что мне очень жаль. Это колокольчики, они должно быть для смирения. А это — коломбины, за глупость. Потому что я был глуп. Вот, — он повел её за руку в другой угол сада, — Это эдельвейс, он для мужества и преданности. Он напоминает мне о тебе. А вот это, жимолость, означает «связь», которая, я надеюсь, у нас ещё есть. А эти, — он махнул рукой на последнюю грядку, праздник всех оттенков красного, с розами, гвоздиками и другими, которых она не могла узнать, — Это говорит о том, что я люблю тебя.       Она почувствовала, как её сердце подпрыгнуло в груди.       Всё это время Томми не сводил с неё глаз.       — Тебе нужно вернуться домой, Андерхилл. — Прохрипел он. Его глаза скользили по ней, словно впитывая её вид.       — А как же Грейс?       — Нет. Есть… — он замолчал, облизывая губы, пытаясь подобрать слова. — Грейс больше нет в моей жизни.       Шайло почувствовала, как её сердцебиение участилось, а в груди вспыхнуло покалывание надежды, но она не решалась признать это, пока. Ей нужно было убедиться, что это не галлюцинация, не сон, вызванный морфием и отчаянием.       — Но ты все время говорил, что любишь её.       Томми покачал головой и сделал шаг к ней. Затем ещё один.       — Нет, ты не понимаешь. Она… — он вздохнул и провёл рукой по волосам. — Она была не тобой.       Шайло ахнула, но не посмела отвести от него взгляд.       — Не играй со мной, Томми. Не будь жестоким.       Затем Шелби вздохнул и отказался от любых попыток быть сдержанным с ней. Его руки взметнулись и обхватили её за плечи, притягивая к себе.       Андерхилл инстинктивно обвила его руками, вдыхая его, как будто мужчина был первым глотком свежего воздуха за многие годы. Она почувствовала, как его губы мягко поцеловали её макушку.       — Нет, я не играю, обещаю. Мне нужно, чтобы ты осталась здесь со мной, потому что ты мне нужна, Андерхилл. Не она. Она была не тобой, я хочу только тебя. Ты погубила тягу во мне к кому-то другому.       — Боже, Томми. — Его имя было молитвой, когда оно сорвалось с её губ, и он потянулся к её рукам, притянув их к своей груди, просто чтобы почувствовать её близость к себе.       — Что изменилось, Том?       Томми рассмеялся, соприкоснувшись лбами.       — Эта картина. Лошади. Она попыталась выбросить её, всё начало разваливаться вокруг меня, когда я подумал о том, что буду поднимать голову и не смогу больше видеть эту картину каждый день до конца своей жизни. И тогда я понял, что это была не картина, которую мне нужно было видеть каждый день, а ты. Картина была последним, что у меня осталось от тебя, и я не мог отпустить её.       Они двинулись вместе, затем крепко поцеловались, достаточно сильно, чтобы понять, что это было по-настоящему. Его руки запутались в её волосах, тихий стон облегчения вырвался из глубины его груди, когда Шайло наконец-то вернулась.       Шелби неохотно прервал это, но ему нужно было продолжать, слова вырывались из него. Ей нужно было знать всю полноту этого, что всё это значило для него.       — После той ночи с Солтом… — он крепче сжал её в объятиях, когда почувствовал, как она вздрогнула при упоминании имени. — Я был уничтожен, Андерхилл. Я думал, что никогда больше не верну тебя, сразу после того, как понял, как сильно ты мне нужна. Когда Алфи сказал мне, что ты всё ещё любишь меня, даже после всего… — Томас замолчал, отстраняясь, чтобы как следует взглянуть на девушку, и убрал прядь волос с её лица. — Я сделал всё это, потому что хотел показать тебе, что тебе здесь место. Ты нужна здесь, со мной. Это твой дом, Андерхилл. Твой настоящий дом, с мужчиной, который любит тебя до глубины души.       Шайло ничего не говорила. Она не смогла бы, даже если бы захотела. Единственное, что она могла сделать, это поцеловать его.       Мягкое, благоговейное прикосновение их губ говорило о многом. Это был поцелуй любви, прощения, поцелуй, говорящий о том, что он может быть спокойным и терпеливым, потому что в грядущие годы будет время для ещё сотен тысяч поцелуев, одних быстрых, других медленных и долгих, некоторых страстных и голодных, а некоторых точно таких же.       Томми улыбнулся ей, когда Андерхилл отстранилась.       — У меня есть ещё одна вещь, которую я хочу тебе показать. — Сказал мужчина.       Он повел её за руку вверх по лестнице, в самую маленькую комнату в задней части дома. Дверь всё ещё была закрыта.       — Подождите одну минуту.       Шелби исчез во второй спальне и снова появился с деревянным ящиком. Когда он открыл дверь в комнату, она была кремового цвета и пуста, если не считать её скрипичного футляра, прислоненного к стене у окна.       Шайло повернулась к нему.       — Томми, что?       В её глазах был незаданный вопрос, на который он ответил, безмолвно передав ей деревянную коробку, призывая открыть её. Внутри были прекрасные французские краски и набор кистей разного размера и формы.       — Мне некогда было рисовать, но, если бы ты меня научила, мы могли бы вернуть всё как было. Мы можем работать над этим вместе.       Улыбка, которую Шайло подарила ему, была ярче всех цветов, которые Томми когда-либо видел. Коробка с краской с грохотом упала на землю, забытая, когда она притянула его к себе.       — Хорошо, Том. Вместе.