черное, белое, красное

— Они же не красные?       Для человека, который ничего не видел, Стид поразительно хорошо ориентировался в собственном корабле. Перед тем, как поднять паруса, он несколько недель ходил по каютам и палубам, ощупывая каждую доску, загоняя занозы в ладони и запоминая, будто составлял карту в голове. Что не мешало ему врезаться лбом в косяки, входить в закрытые двери и пару раз теряться в своей же спальне.       Тем не менее, он сам забрался на порт, устроился у борта и даже смог не уронить в океан чашку с горячим чаем. Эд сидел рядом: солнце поднималось из воды, был один из тех прекрасных рассветов, ради которых иногда стоило не спать всю ночь. — М? — Твои глаза, — терпеливо объяснил Стид, — Просто хочу проверить; мне говорили, что они красные, а вокруг какое-то облако черного дыма. Про дым — фантазии, разумеется, но красные глаза вполне могут быть…       Эд взглянул на него, приподняв бровь, но тут же осознал глупость этого жеста. Стид повернулся к нему, но его глаза все равно «смотрели» поверх и в никуда. — Нет, они самые обычные, — Эд пожал плечами и вдруг фыркнул, — Облако черного дыма? У меня что, глаза в воздухе висеть должны? — Именно! Я тоже об этом подумал.       Чашка все-таки навернулась в море, и Стид этого даже не заметил, пока не услышал приглушенный «бульк» откуда-то снизу. «Шестая за все время — приму поздравления, я утопил сервиз» — вздохнул Стид, проводив чашку запоздалым кивком головы. А затем он вновь повернулся к Эду, склонил голову набок, о чем-то размышляя. Тич старался не смотреть ему в глаза; получалось плохо. — Знаешь, тебе бы подошел красный. Нет, я, конечно, совершенно не знаю, как ты по-настоящему выглядишь, но мне кажется…       Красный. Горячий, почти обжигающий. Пахнущий медью. Кровь, брызги которой остаются на лице. «Вот так, запомни, это — красный, цвет настоящей работы, цвет мяса». Теплая кровь, остается на пальцах, трудно смыть; ужас, пережимающий горло. Цвет смерти. Боли, вспыхивающей на щеках и ладонях, огня и хаоса. Стид не любил красный, но он мог завораживать: будто слушать страшную сказку, бояться и восхищаться одновременно.       Из всех цветов Стиду больше всего нравился синий. Коричневый походил на красный — цвет горячего чая; Стид долго не мог его понять, пока мама не приложила его руку к шершавому письменному столу, а потом — к сухому цветку. Цвет был сухим, колким, ломким. Желтый — нежнее, желтыми были лепестки цветов и теплое, совсем не обжигающее солнце, но стоило подержать под ним руку, как снова появлялась боль. Белый и черный преследовали Стида всю жизнь, появившись раньше, чем он узнал, как их называть. Черным было все вокруг, когда Боннет закрывал глаза. Белым все становилось, когда он открывал их — не слишком полезные цвета.       Но синий был другим. Синий пах солью и водорослями, казался прохладным и спокойным. Мама опустила его руку в море и рассказала, что синим, кроме приятной ласкающей воды, было еще и огромное небо. В нем беспокойно кричали птицы. Стид полюбил сначала море, а потом то, как оно называлось. — Как думаешь, сколько чашек надо утопить, чтобы Кракен мог устроить пятичасовое чаепитие?       Эдвард остановился, и Стид едва не влетел ему в плечо. О да, именно тот тип вопросов, которые стоит задавать в три часа ночи тому, с кем ты знаком едва ли пару недель. И тем не менее, Тич по-настоящему задумался. — Как минимум восемь — тебе осталось еще две, — наконец, фыркнул он, и подставил свою ладонь: еще секунда, и Стид вошел бы в закрытую дверь капитанской каюты, — Эй, осторожнее.       Стид потянулся, чтобы убрать его руку со своего лба, и все цвета в голове смешались. Он чувствовал грубую кожу, почти обжигающее тепло (красный? коричневый? желтый?), и вместе с тем — мягкость (белый? розовый?). Боннет замер, не замечая, что держал ладонь Эдварда в своей. Он все еще не знал, как тот выглядит, но из чьих-то фантазий и собственного воображения начала вырисовываться определенность.       Тепло. Первая ассоциация. Закрыв дверь каюты, Стид долго гладил свои же пальцы, пытаясь повторить это странное ощущение, но не возникало ничего похожего — если бы он мог описать свой цвет, то назвал бы «синий». Собственная кожа ощущалась прохладной, мягкой, спокойной — и никакой больше. Боннет только потом понял, что рисовал на ладони две буквы. Раз за разом. — С какой-то стороны это и вправду похоже на дым, — Эд сидел в кресле, Стид — позади с деревянным гребнем в руках, они пользовались предлогом «расчесать волосы», хотя Стид больше гладил, а Тичу было плевать, что там у него на голове, — Забавно, я не думал, что они такие длинные. Я представлял… — Что? — Что-то другое, — Стид уходил от ответа, потому что сам не знал, что представлял. Ассоциации вспыхивали в его голове и тут же гасли. Красный — опасность, кровь, страх. Теплые, почти горячие руки. Голос ассоциировался с тем, кто способен защитить — хотя бы от дверного косяка. Жесткие волосы — такие, что с ними едва справлялся гребень.       Кракен, которому не хватает двух чашек, чтобы провести пятичасовое чаепитие.       Эдвард вдруг схватил его пальцы и прислонил к лицу. Стид едва слышно ахнул позади, Тич мог почувствовать, как его руки на секунду задрожали. Он исследовал медленно и осторожно, прикасаясь так аккуратно, словно Эд был сделан даже не из стекла — из тонкого пергамента. «Ты, должно быть, очень красивый» — пальцы коснулись кончика носа, губ, — «Подожди, это… борода?! Я не думал, что у тебя есть борода!». Эд тогда смеялся так сильно, что едва не умер; а Стид обиделся, узнав, что борода у него не черная. — Ты действительно представлял Черную Бороду без бороды? — У тебя не красные глаза, твоя голова не состоит из дыма: мне могли солгать где угодно! У тебя даже борода не черная! — Может быть, она черная, просто я сижу и вру тебе на пустом месте, — фыркнул Эдвард. Стид «взглянул» на него с таким выражением лица, что Тич пожалел об этом тут же.       Они могли бы поговорить об этом. Стид мог бы рассказать о том, как в пансионе полгода ходил в туфлях разного цвета и был уверен, что кувшинки на самом деле синие. Провалил экзамен по биологии (не из-за туфель, конечно. Из-за кувшинок). Вот только когда дело не касалось команды, капитан был ужасно плох в проговаривании проблем. — А это что? — Стид вновь коснулся горячей кожи. Эд взял его руку в свою и медленно повел по плечу и вниз, помогая прочертить контур давно уже выцветшей татуировки. — Змея. — Очень… длинная, — отозвался Боннет таким восхищенным тоном, что Эдвард фыркнул и повел его пальцы чуть быстрее. Змея кончалась у запястья: дойдя до конца, Эд снова повел его руку — на этот раз вверх, чтобы змея приобрела и вторую сторону. Стид восторженно следил за этим, — Компенсируешь?       Несмотря на то, что Эд мог видеть все просто прекрасно, чертов Боннет каждый раз умудрялся показывать новую свою сторону. Игральная кость, а не человек; Стид, которого Черная Борода знал уже месяц или около того, никогда не смог бы с самым невинным выражением лица настолько пошло пошутить. «У нее еще… есть чешуйки» — пробормотал Эд. Он убедился, что Стид дотронулся до каждой (пожалуй, Эдвард не мог признаться самому себе, что ему нравилось, когда его… изучали).       После Боннет стал что-то писать у него на руке. Эдварду потребовалось добрых десять минут, чтобы признаться, что он не умел читать. (Он боялся, что все прекратится). Стид замер, светлые брови поднялись ко лбу. Он провел ладонью по плечу, «стирая» написанное, и стал рисовать на том же месте. — Волны? — Эд постарался не смотреть, а ощущать. Стид кивнул, — Камни. А вот это я комментировать не буду. Господи, а вот это я точно комментировать не буду! — Эд, это маяк! — Стид пихнул его в плечо, пытаясь выглядеть сердитым, но Эд видел, что он улыбался, — Неужели я так плохо рисую? Хорошо, давай еще раз.       На этот раз Тич старался, но все равно не мог думать ни о чем, кроме того, какими приятными ощущались эти прикосновения. У Стида была мягкая кожа, такая прохладная и светлая, словно солнце обходило его стороной. Эд понял, что от него ждут ответа, когда Боннет убрал руки. Его касания все еще оставались на коже — как ожог, как след от хлыста. — Это… еще один маяк? — Нет, на этот раз я нарисовал тебе то, что ты так упорно не хотел комментировать, — фыркнул Стид, — Знай, в моей голове ты ходишь с членом моего авторства на плече, и с этого момента я отказываюсь представлять что-то другое!       Пожалуй, у Эда оставался только один вопрос: если Стид рисовал на нем это, то что, черт побери, он пытался там написать?       На второй месяц оказалось, что Стид прекрасно разбирался в тканях. С того момента они вместе утопили достаточно чашек, чтобы Кракен мог позвать на чаепитие друзей, у Эда на плече прибавилось маяков и членов («Хотел бы я знать, как я выгляжу в твоей голове» — «Как обоюдоколючий еж» — «Какого черта это вообще должно значить? Люциус, что значит «обоюдоколючий»? Куда мне пойти? Я тут со-капитан, вообще-то!»), и в одну из тех ночей, когда все вокруг выглядело белым, они выяснили еще и это. Эд вложил ему в руку кусочек ткани: Стиду хватило тронуть его один раз, чтобы понять, что это шелк.       Еще раз, чтобы понять, что шелк не принадлежал ему. — Какого он цвета? — это было первое, что Стид спросил, держа ткань так крепко, как мог. Эд обернул шелк вокруг его руки. — Красный.       Кровь. Опасность. Страх… Шелк. Мягкий, затертый от времени, но все еще успокаивающий. Из всех красных вещей в жизни Стида эта была наименее страшной. Наименее красной. — Я ведь говорил, что красный тебе идет? — Боннет улыбнулся и осторожно протянул кусочек шелка назад.       Эд держал его руку в своей безо всякой необходимости, и обоим не хотелось выпускать. Быть может, Кракену достался бы и шелковый платок, но Стид не без помощи Тича уложил кусочек ткани во внутренний карман, и их пальцы снова переплелись. Стид был так близко, что сам, казалось, этого не осознавал. Эдвард тогда потянулся за поцелуем, не предупредив (самый глупый поступок, он понял это в ту же секунду, но все это стало бы не важно, если бы Боннет ответил) — и на его губы легла чужая холодная ладонь. — Какого цвета у тебя глаза? — шепнул Стид и не узнал свой собственный голос. — Ты действительно хочешь это знать сейчас? — Эд терялся. Ладонь Стида лежала у него на щеке, едва заметно проходясь по обветренной коже, морщинам и шрамам — скорее нервный тик, чем ласка. Черт, да Эдвард собственное имя бы не вспомнил, какие к черту глаза? — Карие. Как… как корабль, — о да, чудесное сравнение. Тич мысленно обругал себя и выпалил первое, что пришло в голову: — Такие же, как у тебя.       Стид улыбнулся. Эдвард Тич с длинными просоленными волосами, странной, но приятной на ощупь одеждой, нарисованными членами на плече и не-черной бородой обрел новую деталь. Новый цвет. Боннет двинулся ближе и перед тем, как поцеловать, прошептал ему в губы: — Значит, мои глаза очень красивые.       Через три месяца — на пути в Китай — выяснилось, что сны у Стида были черно-белые, но невероятно смешные. А еще он стягивал все одеяло на себя, порывался рухнуть с кровати, закидывал на Эда все конечности, как морская звезда, и смеялся. В первую ночь Тич от такого перформанса сначала не выспался, а под утро еще и испугался. Пришлось привыкать, и оказалось, что если вовремя закинуть на Стида руку, ткнуться ему в ту чудесную часть между плечом и шеей и позволить себя обнять, то перформансов становится куда как меньше.       Правда, говорить во сне Стид не перестал. Демонически смеяться, впрочем, тоже.       Чуть позже Эд узнал, что пошлые разговоры в постели были не предпочтением, а необходимостью. Приходилось комментировать каждый свой шаг (и Тич соврал бы, если сказал, что комментировал только то, что делал, а не то, что собирался — пока Стид не начинал умолять сделать это прямо сейчас). Пожалуй, из всех поз и действий Боннет предпочитал те, о которых он знал заранее.       Любовь Эдварда никогда не была синей. Она была…       Красной — как обжигающие прикосновения губ на бедрах, как укусы, как согретое почти до кипения масло. Красной — как краска, заливающая щеки, но не от стыда, а от сжигающего изнутри возбуждения, красной — как искусанные губы и следы от шлепков на ягодицах, как засосы на шее. Стид не отпускал Эдварда от себя в такие моменты, ему нужно было держаться, чтобы «красный» не заполнил все. Ему казалось, что он мог потеряться в собственной постели, и потому всегда — переплетал пальцы, хватался за плечи, тянул за волосы в попытке оказаться еще ближе, почти слиться.       После, когда Эд лежал у него на груди и бездумно рисовал какие-то каракули, «красный» успокаивался, становился приятным. «Вот так выглядит закат?» — спросил Стид, и Тичу пришлось использовать все остатки ускользающих мыслей, чтобы представить. Закат действительно выглядел так. «Я ведь буду думать об этом каждый раз, как ты скажешь, что садится солнце» — задумчиво прибавил Боннет, и Эду не нужно было видеть его лицо, чтобы знать, что он улыбался. — Завтра утром ты капитан, — с притворной усталостью простонал Стид, поднимаясь, чтобы одеться хотя бы во что-нибудь. За окном ночь превращалась в плавную предрассветную дымку (у них уже было несколько подходящих сравнений, но Эдвард решил подобрать что-то получше — самое подходящее).       Эд скатился с кровати, и Стид тут же обернулся на звук. Шаги раздались у него за спиной. Он протянул руку, но пальцы схватили только воздух (Боннет любил притягивать Эдварда к себе за его чудесные волосы, и этот туалетный столик видел больше, чем ему полагалось, определенно). Стид приподнял бровь. — Позволь узнать, где ты и что ты делаешь? — Прямо перед тобой: опускаюсь на колени, — со всей серьезностью отозвался Эд. Стид застонал снова. — Опять? Такими темпами завтра утром будет никто не капитан!       Но привычных поцелуев, укусов и всего прочего не последовало. Стид замер — наполовину в своей ночной рубашке. Эд чем-то зашуршал, а затем взял его руку и задержал в своей. Ночная рубашка так и повисла где-то на шее. — Что ты де… — Стид замер, не договорив. Другой рукой он наткнулся на чужие спутанные волосы (можно было представить себе это гнездо; сам виноват, сам постарался) и мягко, но растерянно улыбнулся. — Предложение. Стид Боннет, я делаю тебе предложение, — голос Эда дрогнул, и он постарался усмехнуться, — Руки, сердца, всех остальных органов… Тут кольцо.       Тич подвинул его пальцы, позволяя дотронуться до теплого, нагретого в руке металла. Стид обвел кольцо кончиками пальцев. Тяжелое и витое, оно казалось таким горячим, но вовсе не пугающим. Желтым. Скорее желтым. Оно слегка дрожало, как дрожали руки у Эда, и Стиду пришлось несколько раз промазать, прежде чем кольцо скользнуло вверх по безымянному пальцу. Что-то горячее собралось в уголках бессмысленных и давно уже ненужных глаз. Оно скатилось по щеке, подбородку, капнуло на пол. — Я согласен, — Стид неловко опустился на колени рядом. Кольцо непривычной тяжестью лежало на руке, но снимать его уже не хотелось. Боннет неловко всхлипнул, пытаясь нащупать лицо Эда, и почувствовал мокрые соленые капли и на его щеках, — Пожалуй, я возьму только сердце. Руки тебе еще пригодятся.       Эд прижался к его лбу своим. Только Стид мог говорить абсолютно пошлые вещи через секунду после того, как ему сделали предложение. И только Эдвард мог делать предложение через секунду после того, как воплотил эти пошлости в реальность. Они, черт возьми, охереть как стоили друг друга.       На следующее утро все-таки никто был не капитан.