одиннадцатая заповедь

У Бетти никогда не было опыта отношений. У неё определённо были все прекрасные составляющие лесбийского бытия. Были заглядывания на других девочек, были страдания и бесконечные размышления по ночам, были глупые попытки отвести взгляд от чужого дурацкого веснушчатого лица. Была даже конверсионная терапия. А чего-то, хоть отдалённо напоминающего отношения, не было. Не было случайных соприкосновений рук, не было бессонных ночей в чужой кровати под тихое сопение, не было неловких поцелуев по всему лицу. Не было дурных рыжих девушек, которые за одну ночь сначала признавались в любви, а потом чуть не убегали, заставляя сердце тревожно биться как можно быстрее, когда оно пытается спастись от того, чтобы за одну ночь оказаться полностью разбитым. Ей никогда не надо было подходить настолько близко. Ей никогда не хотелось этого. Ей никогда не приходилось судорожно соображать, что делать, когда напротив тебя рыжая бестия по фамилии Хармон, и мозг не успевает обрабатывать то, как быстро меняются её намерения. Когда она делает вещи, которым не можешь найти объяснение, задает вопросы, которым нельзя найти ответ, а потом тянется за поцелуями, которые Бетти нельзя отклонять. Нельзя. «Нельзя,» — почти кричит та её часть, которая разгорается в неконтролируемый лесной пожар, стоит только подумать о Хармон. Нельзя отталкивать её. Нельзя упускать то, о чём так долго боялась даже мечтать. Но она всё равно делает это. «И какого хера мы с тобой натворили?» — интересуется, видимо, всё та же часть, которая требовала продолжать и целовать, целовать, целовать, пока дышать не станет тяжело. Бетти только отмахивается. У неё был целый ряд причин. Объективных и крайне разумных причин. Во-первых, она не умеет. И ей бы абсолютно не хотелось выглядеть абсолютной идиоткой во время своего первого поцелуя с кем-то, у кого явно в сто раз больше опыта. Она нуждается хотя бы в том, чтобы обсудить это с Мэделин. Не то, чтобы это повысит уровень её навыков, но ведь уверенность — уже половина дела, верно? А ещё есть вторая причина: Бетти страшно. Она отказывается признаться в этом Хейзел, но лишь одна мысль о том, чтобы остаться в этом месте без Хармон, с одним лишь воспоминанием о её присутствии, вызывает у неё ужас. Она не хочет многого. Они обе не из тех девочек, которые верят в чудеса и великую силу любви. Их школа тоже должна быть основана на любви к ближним. Но силы любви не всегда хватает. Силы любви не хватило, чтобы её отец не издевался над матерью и братьями. Силы любви не хватило, чтобы родители Хейзел относились к ней надлежащим образом. Силы любви не хватило, чтобы Бетти жила в мире, где ту самую любовь не пришлось бы прятать. Она не знает, хватило бы силы любви, чтобы Хейзел осталась. Она почти уверена, что нет. Она не знает, что сможет заменить это. Были бы у неё деньги или влияние, или хотя бы ораторские способности, может, план Кливз отличался бы большим успехом. Но ей нечего предложить, кроме дешёвой провокации. Кроме кривой усмешки (она пытается скрыть тот факт, что вся разрывается от нежности за этим выражением лица) и надежды на то, что её слова заденут самолюбие Хейзел. Способ влияния глупый и недолговременный, потому что Кливз знает — если она действительно захочет уйти, не сработают ни провокации, ни обещанный поцелуй, ни уговоры. Но Бетти всё равно рада этой отсрочке. Рада тому, что Хейзел осталась хотя бы на день. Она не может просить у неё большего. Не сейчас. Она так и засыпает без своего первого поцелуя, разбитая и уставшая от всех эмоций, которые едва ли нашли выход. Она засыпает, не зная, что произойдёт дальше, и как долго продлится её непонятно-хрупкое счастье. Но всё же за один день у неё появилось больше опыта в отношениях, чем за всю жизнь до этого. Это радует. Конечно, это не может не радовать, потому что это Хейзел. Но от этого всё происходящее не становится ни капли более понятным. Она уже её девушка? Как она всё же поцелует её? А что дарить своей девушке на день рождения? А что дарить не то, чтобы своей девушке, но просто кому-то, кто сначала призналась тебя в чувствах, и ты призналась в чувствах в ответ, но вы не поцеловались, потому что ты повела себя как сумасшедшая, которая отказывается от поцелуев с людьми, которые не могут решить уравнение, и теперь вы обе спите в своих комнатах, не почистив зубы, и она всё ещё в любой момент может исчезнуть, но она сказала, что не сделает этого, потому что она тебя любит, и ты любишь её, и всё вроде взаимно, но ты не её девушка, но… — Но при этом мы явно чувствуем что-то, но ведь этого недостаточно, потому что мы так и не назвали это никак и по сути ничего такого и не сделали, мы просто ну… Я не знаю. Она поклялась сохранять приватность своих отношений. Как минимум до того момента, как поймёт, что в них происходит. Именно поэтому Мэделин выслушивает словесный поток уже около получаса, вместо того чтобы собираться в библиотеку на их занятия. Благодаря выходному ей выдаётся прекрасная привилегия довести подругу своими рассказами, а той остаётся тяжкая доля преданного слушателя. — Я отказываюсь от вас обеих и ваших лесбийских хитросплетений, — наконец заявляет Мэделин. Бетти не может её осуждать. Это не отменяет того факта, что отношения оказываются всё такими же сложными, когда ты уже получаешь взаимность. Бетти готова поставить их на одну ступень с биологией и химией, и это говорит многое. Возможно, Кливз всё же согласна идти на такие жертвы, потому что когда она стоит у двери Хейзел её живот делает радостное сальто — только одно и совсем непохожее на обычное ощущение тревоги, к которому она так привыкла. Хармон открывает, подозрительно высовываясь из-за двери. Бетти видит, что на парте раскиданы книги и тетрадные листы. — Ты училась в свой день рождения? — она наклоняет голову, надеясь, что её глупую улыбку не видно. Как будто Хейзел не смотрит на неё с той же дурацкой улыбкой. — Тест по математике, — напоминает Хармон. Бетти только кивает, ощущая, как предательски краснеет. Тест по математике, за который она обещала поцеловать её. К которому Хейзел готовится так, словно от него зависит вся дальнейшая жизнь. — Пойдём со мной? — только тихо просит она. — Конечно. Не то, чтобы кабинет музыки находится в лучшем состоянии с того момента, как они сидели здесь в последний раз — так непреодолимо давно, так по-другому. Не то, чтобы она планировала приводить сюда Хейзел. Если честно, не так легко было сделать подарок, когда тебе не разрешают выходить с территории своей клетки. И даже если бы Бетти поставили в магазине среди кучи сверкающих побрякушек, кучу всего самого лучшего, она не уверена, что смогла бы подобрать что-то достаточно хорошее для Хейзел. Поэтому она не вручает ей ничего в руки, и не демонстрирует прямо перед глазами. Она заставляет слушать. There are so many lines that I've crossed unforgiven I'll tell you the truth, but never goodbye Она умеет играть Баха и Моцарта. Она умеет нажимать на клавиши в неловких музыкальных импровизациях. Но это единственная современная песня, которую она выучила. Глупая попса звучит невероятно непривычно на пианино, тем более на пианино, которое расстроено в край. I don't wanna look at anything else now that I saw you Она думала о Хейзел, когда учила эту песню. В те моменты, когда быть рядом с ней казалось невероятно легко. Когда хватало озорной улыбки напротив, чтобы ощутить себя легче. Когда нежность и благодарность за чужое существование заполняли каждую клетку. Когда она чувствовала себя особенно влюбленной. Она никогда не думала, что сможет сыграть её для Хейзел. I don't wanna think of anything else now that I thought of you Она никогда не думала, что сумеет получить взаимность. Что та, о которой она думала так много, думала в ответ. Что она будет стоять у стены с чуть прикрытыми глазами, и слушать, как Бетти позорно поёт ей любовную песню. Что же, прямо сейчас она не против немного опозориться. I've been sleeping so long in a 20-year dark night And now I see daylight, I only see daylight Её голос чуть вздрагивает, когда Хейзел отрывается от стены, прекращая рассматривать её. Но она возвращается к тихому наигрыванию мелодии. Что бы Хармон не хотела — она доверяет ей. Шаги слышны где-то за спиной, и Бетти ощущает, как на плечи ложатся чужие руки. Каждое ощущение обостряется, когда дело касается Хейзел. На удивление, её пальцы всё ещё продолжают работать в нормальном режиме, и мелодия, такая же спокойная и плавная, сопровождает каждое движение. Её волосы, собранные в косу, убирают на плечо, оставляя шею открытой, и вырисовывают непонятные рисунки. Мелодия заканчивается не такой стройной комбинацией нот. Бетти запрокидывает голову назад. Она встречает лицо Хейзел, и ловит огонёк в карих глазах напротив. — Считай это импровизированным подарком, — зачем-то объясняет она, хотя объяснения здесь абсолютно излишни. — Мне понравился подарок, — шёпот кажется слишком громким в пустой комнате. — очень. Она близко. Она снова близко. В последнее время она слишком часто оказывается так близко. В последнее время Бетти невероятно сложно сделать что-то с этим фактом. Они молчат, и это усугубляет положение в сто раз, потому что Хейзел никогда не молчит. Хейзел будто обязана вести постоянный диалог (или монолог), отвлекающий от желания поцеловать её тупое лицо. Когда Хармон открывает рот, она ожидает того, что сейчас её настигнет ещё один неожиданный вопрос, на который она не сможет найти ответ. Но та только говорит, не отрывая взгляда: — Я обязательно сдам математику. «Умоляю, сдай её быстрее», — думает Бетти. Она не может сдержать своё же условие, и это невероятно стыдное осознание. Но каждый взгляд на Хейзел, который она ловит с весёлым наклоном головы, на который она отвечает таким же долгим взглядом, отвлекает Бетти, кажется, от всего на свете. Все вещи вокруг отходят на второй план с невероятной скоростью и иногда ей кажется, что ей никогда не будет достаточно их переглядок, так же как ей никогда не хватит их аккуратных касаний. Она хочет быть близко, максимально близко, и плевать, как и кто будет смотреть на них, плевать, что Мэделин многозначительно изгибает бровь, когда видит их рядом, плевать, что мимо них, шепчущихся в коридоре, могут пройти учителя или директриса. С Хейзел многие вещи кажутся гораздо менее значительными. Может, рядом с ней она просто теряет остатки здравого смысла. Но какая разница? Они обе находят кучу надуманных оправданий, чтобы остаться вместе. Обсуждают важный проект, делятся мнением о прочитанной книге, помогают обстроить школьный двор, практикуют испанский — это не так важно, когда они делают это вдвоём. Иногда Бетти кажется, что она бы согласилась вечно затаскивать на гору камень, если бы это происходило в компании Хармон, которая словно ненамеренно снова касается её руки. Или спины. Или шеи. Или щеки (последний раз Бетти чуть не хватил сердечный приступ от этого гениального хода — Хейзел сказала, на ней остался снег). За неделю проверки работ Кливз сходит с ума миллиарды раз. Она больше никогда не будет брать Хейзел на слабо, когда дело касается таких вещей. Она открывает в себе целый ряд новых ощущений и желаний, на осознание которых определённо необходимо некоторое время. И они снова убегают в кабинет музыки, и Бетти снова что-то неумело наигрывает — в этот раз из классики, пока ощущает чужой взгляд. Она знает, что Хейзел не отводит от неё глаза, и она не хочет, чтобы та отводила. Оказываться под столь пристальным наблюдением странно, но она впервые не хочет спрятаться. Лишь расплавляет плечи и держит подбородок выше. Хейзел садится с ней на тесную табуретку, локти касаются, когда она нажимает определённые клавиши, она ощущает чужое бедро своим, чужой взгляд — прямо на неё, чужое дыхание рядом с ней, ощущение чужой близости везде, окутывающее её, словно туман. Они снова останавливаются прямо перед чертой, прямо на краю границы дозволенного, границы, о существовании которой Бетти ещё пару месяцев назад даже не знала. Сейчас же больше всего она хочет переступить её. И Хейзел, которая подтрунивает над ней с начала недели, красочно расписывая, как хорошо она постаралась на тесте, и как, наверняка, наберёт самый высокий бал, совсем не помогает. — Мне нравится, когда ты играешь, — сообщает она, наклоняясь к уже порозовевшему уху. Господи боже. Бетти считает дни. Результаты пересдачи оглашают не так торжественно, потому что почти никому не пришлось пересдавать экзамены. Поэтому большинство девочек отвлечённо разглядывают свой класс, словно там есть множество интересных вещей. В слух обратились только Хейзел, Нэнси (сочинение бедняги по английскому оценили на ноль балов) и Бетти. Она не сразу замечает, как нервно перебирает пальцами по парте в ожидании результатов. Мэделин только многозначительно изгибает бровь, но никаких вопросов не задаёт. Бетти думает, что объяснит ей всё позже. — Нэнси Дэвис. Английский — шестьдесят два. С трудом, но зачёт. Поздравляю. Темп, с которым миссис Гудман зачитывает результаты, кажется отдельной пыткой. Все волнения Кливз успевают обостриться до предела и сбиться в один тревожный клубок внутри живота. Она доверяет Хейзел, но что вдруг она не сдаст? Если её накажут? Вызовут родителей? Применят «воспитательные меры»? Конечно, оставаться после уроков для Хармон — своеобразное хобби, но что, если в этот раз будет что-то более серьёзное? Бетти прикусывает губу. — Хейзел Хармон, — в этот момент она ловит взгляд карих глаз, самый ехидный и наглый взгляд за всё их знакомство. И именно это выражение дарит ей больше всего спокойствия, именно он заставляет довериться Хейзел во всём, что произойдёт потом. — Математика. Девяносто четыре. Удивительно, но кажется, вы небезнадёжны, Хармон. Хейзел только склоняет голову в кивке. Бетти не уверена, она благодарит или соглашается. Она тихо шепчет одними губами в сторону Кливз: — Как я и говорила. В начале года Бетти бы до невозможности взбесило её самодовольство, но сейчас она ощущает мурашки, пробегающие по спине. Хейзел сделала это просто потому, что захотела. Хейзел Хармон, у которой проблемы со сложением в столбик, сдала тест почти на максимальный балл, только потому что захотела. Потому что Бетти дала ей правильную мотивацию. Это впечатляюще. Это горячо. Это вызывает искреннее восхищение и не менее искреннее желание поцеловать её — прямо сейчас, прямо посреди надоедливого урока. Но Бетти приходится ждать. Ждать чёртов час, и она проклинает каждую секунду, проходящую слишком медленно. Особенно когда её взгляд снова встречается со взглядом Хейзел — острым, резким, пронзающим насквозь, заставляющим в нетерпении ерзать за партой. Ей кажется, что от нетерпения она сгорит. Было бы куда правильнее дождаться конца учебного дня. Куда правильнее было не зажимать её у кабинета истории, пока все ушли на обеденный перерыв. Куда правильнее было бы помнить о том, что кто-то может увидеть их в любую секунду. Куда правильнее было бы вообще не целоваться с одноклассницей в школе, куда тебя отправили, чтобы отбить желание целоваться с одноклассницами. У Бетти нет достаточно слов, чтобы описать, насколько же ей всё равно на правильность прямо сейчас. Хейзел у стены, она невероятно близко к её лицу, наклоняется лбом ко лбу, только сейчас замечает, что совсем немного выше, и рассматривает, благоговейно, словно увидела икону. Вид на них закрывают лишь ряды шкафчиков, и Бетти думает, что будет сходить с ума от волнения и страха в этой ситуации. На деле она сходит с ума от того, как Хейзел близко, и от ощущения собственной вседозволенности прямо сейчас. Все границы остаются позади, одна за другой. — И как ты только умудрилась написать настолько хорошо? — с тихой издёвкой интересуется Бетти. — Я надеялась переплюнуть тебя, — ещё одна самодовольная усмешка, ещё одна галактика взрывается в её сознании. — Даже немного обидно, что ты настолько хороша. — Есть ещё уйма вещей, в которых ты можешь меня переплюнуть… — Не тут. Туалет, третий этаж, — шепчет Хармон в самые, блять, губы, и Бетти не понимает, почему прямо сейчас она не может просто замолчать и поцеловать её. — Это не тот, где Нэнси и её девушку застали чуть ли не трахающимися? — только осведомляется она. — Можем сделать это традицией, — предлагает Хармон. В её глазах очаровательно пляшут чертики. — Никакой оригинальности, — с напускным неудовольствием возмущается Кливз. Её не сильно смущает этот факт, когда она всё же целует Хейзел в том самом туалете. Они даже не удосуживаются тем, чтобы запереться в кабинке. Хармон полусидит на подоконнике, прижимая её ближе, ближе, ближе. Пальцы путаются в чужих волосах, которые та так и не начала заплетать. Рыжие пряди выпадают из хватки, абсолютно запутанные падают на плечи. Бетти с удивлением понимает, как много контроля сейчас находится в её руках. Что ж, её вполне устраивает этот факт. И по тому, как благоговейно Хейзел прикрывает глаза, как дрожат её ресницы, как она тянется ближе, как слепой котенок, она понимает, что выходит у неё вполне неплохо. Вполне неплохо для кого-то, в чьём списке партнеров не было даже помидоров. — Ты такая молодец, — поощряет она, отрываясь, только чтобы прильнуть снова, ещё сильнее. — Ты так постаралась. Я горжусь тобой. Хейзел в её руках только мычит, и Бетти ощущает, как она улыбается в их поцелуй. Кливз готова поклясться, это самое невероятное, что она испытывала за всю жизнь. Это так непохоже на то легкое касание губ на крыше. Тогда она будто спрашивала разрешение своими губами, задавая немое «можно?», прикладывая аккуратно губы к дорожке слез. Сейчас можно, и сейчас они знают это. Сейчас и она и Хейзел заслужили каждую секунду этих ощущений, каждое мгновение. И они берут сполна, скользя руками по телам друг друга. В какой-то момент руки касаются голой кожи шеи под воротником, и Бетти кажется, что она задыхается. Она кусает чужие губы, сама не понимая, как это вышло, и чувствует тихое ойканье напротив. — За что?.. — скорее в шутку интересуется Хейзел, всё тот же озорной огонь в её глазах, будто она совершает безумное, но весёлое преступление. — За то, что мне пришлось ждать целые десять дней, — говорит она голосом, не терпящим возражений или пререканий, зная, что они всё равно будут. Это же Хейзел. — Вообще-то ты сама… — Заткнись, — коротко бросает она и тянется за очередным поцелуем — влажным, быстрым, остервенелым, кружащим голову. Как хорошо, что теперь она знает, как отвечать на все её пререкания. Они проводят ещё какое-то время целуясь и пытаясь коснуться каждой части тела, пока их не прерывают шаги за дверью. Бетти чуть не отскакивает от Хармон, и в этот момент она ощущает себя магнитом от того, как же её тянет обратно. Как будто она нашла место, куда идеально вписывается, и теперь не может представить себя нигде больше. В дверях туалета появляется лицо какой-то младшеклассницы, у которой, находящейся, по всей видимости, в состоянии перманентного ужаса. Она смотрит на них двоих огромными глазами, как будто знает, что происходило здесь всего секунды назад. Бетти даже пронзает тревога на мгновение, пока девочка с интонацией истинной невинности не интересуется: — А можно мне… ну… в туалет? — Бетти не знает, почему она решила, что у них надо спрашивать разрешения — явно не потому, что они обе стоят почти у самой двери с не самыми радушными лицами, как будто охраняют её. Хейзел пожимает плечами: — Сходи на другой этаж. Здесь не работает. — Но вы же… — тянет девочка, скорее из-за задумчивости, а не из желания поспорить. — На втором этаже очень славно, — только пожимает плечами Хейзел, крайне миролюбиво улыбаясь. — Мы чиним раковину. Та просто кивает и уносится прочь. Бетти прыскает: — Скажи, ты хоть раз в жизни чинила раковину? Хейзел перехватывает её улыбку, и в её глазах весёлость мешается с нежностью — Я-то, может, и чинила, а вот она точно нет. — И как ты пришла к таким гениальным выводам? — Она слишком похожа на тебя в начале года, — спокойно пожимает плечами Хармон, на что Бетти оскорбленно изгибает бровь. — Ну не обижайся. Может, к твоему возрасту она найдёт, с кем целоваться в туалетах и научится чинить раковины. Бетти только вздыхает: — Ты безнадёжна. И до конца перерыва осталось десять минут, а твоя причёска выглядит так, словно мы трахались в этом туалете три часа. — Ты не считаешь несправедливым это несоответствие с реальностью? — Замолчи и дай мне заплести тебя. Теперь Хейзел сидит к ней спиной, а она пытается хоть как-то привести в порядок непослушные прядки. На чужой шее видна россыпь родинок, и пару секунд Кливз бездумно блуждает по ним глазами. — Я не совсем сказала правду, — она понимает, что её голос звучит тише, чем обычно, словно она посвящает Хармон в невероятный секрет; может так и есть. — Я ждала не десять дней, чтобы тебя поцеловать. Мне пришлось вытерпеть больше. Гораздо больше. Не один месяц. В ответ на это Хейзел только хихикает, и Бетти не уверена, её так смутили слова, или она неправильно потянула за волосы. — Вообще-то я тоже ждала прилично, — сообщает Хармон. — Хорошо, что больше не надо. Ненавижу ждать. Тем более такого. Бетти только кивает и тянет тихое «ага», не зная, как правильно ответить на это. Как будто не сама она это и начала. — Бетти, — голос Хейзел звучит ниже, чем обычнее, как она говорит перед доской или когда спорит с кем-то. Он звучит серьёзно. — Я больше не хочу ждать. Никогда. Будешь моей девушкой? Коса, почти доплетенная до конца, выпадает из рук Кливз и снова распадается на раздельные прядки, когда Хармон поворачивается к ней лицом. Она не знает, как отвечать на это. Она знает, что это «да», самое уверенное и радостное «да» в её жизни. Но Кливз всё равно без понятия, как правильно произнести. Ей надо бросаться на шею или плакать от счастья? Надо кричать или понизить голос до шёпота? Это должно быть «да, конечно, ведь я люблю тебя» или просто «да» или… — Ты такая… — она теряется в словах, потому что, наверное, надо было начинать не так, и ещё её голос звучит чуть ли не как писк, и она чуть не назвала Хейзел идиоткой, и вот теперь это точно не тот ответ, и… Но Хейзел только легко смеётся, убирая выбившиеся из косы пряди с её лица. — Это можно считать за да? — О Господи, — только и вырывается у неё, пока она кивает головой так сильно, как никогда не кивала. — Не упоминай имя Господа всуе, Кливз, — улыбается Хейзел. Её улыбка остаётся на губах Бетти — на этот раз куда нежнее, когда руки уже не шарятся везде, куда можно дотянуться, а нежно обрамляют её лицо. — Пять минут до урока, — напоминает Бетти. Напоминает, и тянется за следующим поцелуем, ощущая сладость чужих губ. Она не уверена, зачем вообще сообщает об этом, потому что абсолютно понятно, что ни одна из них не сможет просто оторваться от крайне важного процесса прямо сейчас. Спустя пять поцелуев и ещё три уговора прогулять урок, чтобы увеличить это количество раз в десять, у неё всё же удаётся заплести Хейзел кривую косичку (с которой она больше похожа на яйцо с приколоченным сзади куском волос) и прийти на урок почти вовремя. Почти все девушки встречают их максимально многозначительными взглядами. Бетти игнорирует их, плюхаясь за парту к Мэделин. Хейзел опускается прямо за ними рядом с Нэнси под монотонное обсуждение каких-то невероятных химических процессов. Кливз уже знает, что сегодняшний урок она благополучно проигнорирует — сейчас её куда больше интересует процессы, происходящие в её теле, когда Хейзел целовала её десять минут назад. — Псс, — окликает её сзади Нэнси, и Бетти поворачивается назад, замечая, что отсутствие волос на лице крайне хорошо открывает вид на краснеющие щёки Хейзел. — Вы трахались? Да или нет? Кливз только глаза выпучивает от столь прямолинейной прямолинейности. — Как ты?.. С чего ты взяла? — шипит она в ответ. Та только указывает на голову Хейзел без лишних разъяснений. — Никогда в жизни она не ходила с такой причёской. Значит, вы попытались что-то спрятать, сечёшь? Когда человека убивают в квартире, тупой убийца проведёт там генеральную уборку, и квартира будет неестественно чистой. Вот это — она ещё раз указывает на голову Хейзел, жестикулируя ещё активнее. — Это — неестественно чистая квартира. Вы арестованы, сдавайтесь. Я знаю, чем вы занимались. — Как мило с твоей стороны сравнивать наши отношения с убийством человека, — только вздыхает Бетти. Нэнси только разводит руками, а Хейзел выдавливает дурацкую широкую улыбочку, словно говоря «ну, странно было надеяться, что этот ужас у меня на башке останется незамеченным». Бетти хочется рассмеяться в голос от нелепости всего происходящего. Она, к собственному удивлению, осознаёт, что совсем не напряжена от сложившейся ситуации — мысленно она проверяет, не скатался ли в животе отвратительный тревожный комок, который мешает ей вздохнуть, и ничего не находит. Ей легко. Ей легко потому, что она знает — не надо ничего прятать. Нэнси не из тех, кто осудит их, потому что она абсолютно такая же. Потому что все они слишком похожи. На лице расплывается улыбка, искренняя и мечтательная, и Кливз даже не думает её контролировать. — Мы не занимались сексом, — только и заявляет она, ставя точку в этом разговоре (хотя, зная Нэнси, подтрунивания над ними теперь не закончатся вообще никогда). В ответ она получает только кивок, показывающий, что ни одному её слову не верят вовсе. Кливз отворачивается, закатив глаза. Остаток урока проходит мирно, пока Хейзел не просовывает на её парту сложенную вдвое бумажку. «Всё нормально? Если Нэнси тебя расстроила, я проведу с ней профилактическую беседу.» — буквы кривые и скачут между строк. Бетти только легко улыбается, читая записку. Она ещё раз задумывается, проверяя где-то внутри, испытывает ли отвращение или стыд. Она должна стыдиться — её так нагло и открыто обвиняют в греховной связи с одноклассницей. Но ничего из этого нет — только остатки бабочек в животе, когда она снова и снова вспоминает поцелуи на подоконнике. Бетти царапает в ответ: «Пусть шутит о чём угодно.» И Нэнси шутит. Уже куда приличнее, видимо, какая-то профилактическая беседа всё же была проведена. Но из её рта достаточно часто вылетает саркастичное нечто, когда они с Хейзел снова пялятся друг на друга дольше, чем положено, или когда Хейзел неловко ухватывается за её руку одной субботней прогулкой по территории школы так, чтобы учителя не увидели. Они никогда не обсуждают это серьёзно — ни одна из них не садится перед Мэделин или Нэнси с серьёзной миной, заявляя «нам надо говорить». Просто все всё знают. И впервые Бетти от этого радостно.