одиннадцатая заповедь

Она привыкла не хранить с собой слишком много вещей. Несмотря на то, что за всю сознательную жизнь ни в одно глобальное путешествие их семья так и не отправилась, в переделах нескольких штатах она бывала частенько и при абсолютно разных обстоятельствах. Отец, который в один прекрасный день решил купить фургон и путешествовать в нём с восьмилетним ребёнком по всей Америке — мать потом закатила страшный скандал, приключенческие планы свернулись, и жили они на грани разорения. Побеги из дома — так много, что не сосчитать. Слишком много раз она ночевала около мусорок или под мостами, иногда оставалась в не самых комфортных комнатах у друзей. Однажды уехала в Аризону, чтобы позлить мать. Очередной скучный штат — сплошные горы и «красоты природы». Какой-то парень обещал сводить её посмотреть водопады так, словно ничего более ахуенного, чем вода, стекающая с груды камней, на свете не найти. Она всё ещё свято уверена, что тот был обдолбан: нельзя так восхищаться этими однообразными пейзажами, если ты не под чем-то. Водопады были отстойными. Как и каньоны. Все они подходят лишь фанатам «уединения наедине с собой». Хейзел ненавидит оставаться наедине с собой. Зато она хорошо умеет убегать. От себя, от других, ото всех. Она готова вечно сменять картинку перед глазами, пока не останется ни одного места на планете, где она не была. Когда так долго бежишь, учишься вмещать всё необходимое в один рюкзак. Несколько свитеров, учебник по истории (который, к слову, принадлежит школьной библиотеке, но теперь останется на память забавным сувениром), потёртые джинсы, второй телефон (выкупила в середине года у какого-то хмурого пацана в городе), около пятидесяти баксов, кола и пачка сигарет. Вообще-то, наверное, она не должна курить, потому что обещала Бетти. Вообще-то, если думать о правильности её поступков, она не должна уходить, ничего толком и не объяснив, просто надеясь, что Кливз попадётся её глупое письмо. Но, тем не менее, Хармон уже упаковала вещи. Может, сигареты сейчас — не самая большая проблема. У неё нет чёткого плана, куда идти. Она лишь знает, что где-то в городе переждёт ночь, а потом напишет друзьям (одним из тех, с кем видится раз в год, обсуждая пустые вещи, что ничего не значат) и попросит подъехать. И к ней приедут, потому что они никогда не будут против нового приключения («Побег из школы? Как в подростковых фильмах? Круто!»), заберут на рассвете, может даже довезут до Калифорнии. Приедут ради новой порции веселья и адреналина. Не ради неё. На деле, почти ничего в этой жизни не делается для неё. Это правда, которую некоторым людям приходится принимать в слишком раннем возрасте и идти с этим знанием всю жизнь. Это правда, к которой должна привыкнуть глупая и пустая девчонка, готовая метаться из стороны в сторону в поиске своего места, готовая кричать, дабы стать замеченной, которая так никогда и не отдаст достаточно, чтобы стать кому-то важной. Расценки за такое слишком высоки. Поэтому Хейзел Хармон — чёртова девушка-неожиданность, человек-праздник, громкая, никогда не затыкающаяся, готовая почти на всё. С такими как она можно пройти любые расстояния, попробовать себя в сёрфинге, слоняться по ночным улицам до утра, кричать посреди улицы и громко смеяться. А потом все возвращаются к себе домой, запоминая ощущение веселья и эйфории от всего нового, что им показали. Запоминая то, каким прекрасным и безграничным может быть этот мир. Они не запоминают её. С Хейзел можно узнать, что мир не заканчивается религиозными догмами. Что настоящий хозяин жизни — ты сам, а не миссис Гудман или мужик с облака. С ней можно увидеть ночное небо, пересчитать звёзды, посмотреть кучу «запретных» фильмов, можно выбраться в город, отпраздновать Новый Год, завести с её помощью новых подружек. Научиться принимать решения самой, влюбится в мир, влюбится в свободу. В неё не влюбляются. От неё берут максимум. А потом устают. Она бы могла остаться. За стенами школы её не ждёт ничего огромного, несовершенного и глобального — только неизвестность. С таким же успехом можно жить в неизвестности здесь. Она бы осталась, если не две вещи. Первая — пересдача по математике. Потому что где это видано, чтобы на следующий день после собственного праздника тебя заставляли высчитывать выражения и решать неравенства? «Мы такого не заслужили», — резко заявляет вечно бунтующая часть Хармон. Хейзел охотно соглашается. Школа — дерьмо, правила — дерьмо, еда — дерьмо, математика — тем более дерьмо. У неё вполне хватает причин, чтобы уйти. Честно говоря, она бы ушла ещё раньше, сбежала бы, как только разведала, как вылезать на крышу, где находится ближайший магазин и у кого можно по дешёвке купить телефон. Но именно здесь и появляется вторая причина. Она не знает, когда влюбилась в Бетти. Более того, она до сих пор не уверена, что «влюбилась» — нужное здесь слово. Но на другие почему-то не поворачивается язык. Ни заинтересовалась, ни запала, ни осознала симпатию не подходит сюда. Потому что это что-то новое, что-то особенное. У Хейзел было бесконечное время разобраться в своей сексуальности и симпатиях к другим девушкам. Ей знакомо желание поцеловать кого-то, опустить пару комплиментов между делом, заставить смущаться. Обычно она почти не говорила со всеми, к кому испытывала хоть что-то: сплошь популярные и красивые девочки делали вид, что она лишь пятно грязи, которое почему-то всё не уберут из их школы. Ни громкий смех, ни эксцентричность, ни глупые шутки на них не действовали, рисковые ситуации скорее вызывали отвращение, и Хейзел так и оставалась чудаковатой девочкой, с которой они перекинулись парой слов за весь год. Её всегда принимали компании школьных спортсменов, шутников, лентяев и любителей сидеть в музыкальном классе после уроков, ничего при этом не играя. Но и там она не задерживалась надолго, словно выступающий с шоу не остаётся долго в одном и том же месте. Как-то раз ей понравилась девочка, играющая в школьной группе на барабанах — они пару раз встретились за пределами школы, посмотрели любимые места Хейзел, прокатились на скейтборде (девочка упала и расшибла коленку), долго плутали по улицам, которые раньше не видели. Они почти не говорили. Это сработало в первый раз, получилось во второй (большую часть прогулки они были пьяными), на третий её позвали в Макдоналдс. За пластиковым столиком в углу небольшого здания нельзя выкинуть ничего невероятного. — Может поговорим о чём-то? — спросила девочка после двадцати ужасных минут. — Чем ты занимаешься, кроме школы? Какие планы после выпуска? Хейзел только макнула свою картошку в сырный соус. — Может у тебя есть какие-то забавные истории из детства? — улыбка на чужом лице выглядела натянутой. Хейзел внимательно осматривала свою упаковку наггетсов. Больше они не встречались. Разговоры никогда не были её сильной стороной. Всё всегда заканчивалось одинаково — симпатия на пару месяцев, ни одного момента наедине, любование милым лицом, перерыв, заново. Иногда она целовалась с пьяными девочками, желающими экспериментов, забывая это на следующее утро. История с Макдональдсом не повторялась. Как и любые другие свидания. Как и абсолютно все попытки сближения с симпатичными девушками. Она отлично понимала, что рано или поздно все заметят её пустоту и уйдут, не оставив никаких контактов и надеясь, что их жизненные пути больше никогда не пересекутся. С Бетти было то же самое. С ней было весело — она ещё никогда не видела настолько набожного человека, и святое следование каждому завету забавляло. Её было жалко — только слепой бы не увидел то, как тяжело той было в скоплениях людей, как её пугал гнев старших. Видимо, все здесь были слепы. Она была красивой, это тоже нельзя отрицать, её лицо обладало какой-то ангельской утонченностью, Хейзел нравились её волосы и запах — от Кливз всегда пахло чистотой и немного книгами. В этом было нечто очаровательное. Но это абсолютно ничего не означало. По первому взгляду на Бетти можно было (почти) безошибочно сказать, что она из гетеросексуальных религиозных девочек, для которых Хейзел и ей подобное — самое ужасное, что может быть на свете. Ей не хотелось сближаться, очевидно, что это ничего бы не принесло. А потом что-то изменилось. Потом они заговорили. Потом Бетти узнала то, о чём не знал никто. И в какой-то момент Хармон была готова признать — она действительно не думает, о чём говорить с ней. Мифический ком не встаёт в горле, не давая открыться сильнее, все мыслимые и немыслимые оковы исчезли. А потом пришлось признать ещё кое-что — она влюблялась. Медленно, но вполне очевидно. Сначала в милое личико, потом в худые пальцы, затем в то, как на солнце светятся глаза, словно трава в августе, а затем… Раньше никогда не было «затем». Она восхищалась маленькими детальками, словно кусочками пазла, изучая каждую из них день за днём. Никто не давал ей собрать полную картинку — словно пазл продолжал стоять на полке в игрушечном магазине, а она никак не могла дотянуться. И даже если дотягивалась — она всё равно оставалась Хейзел: неусидчивой, глупой, несерьёзной, неумеющей взять на себя такую ответственность — у неё никогда не хватало сил собрать пазл, только соединить несколько кусочков и бездумно смотреть на них, игнорируя всё остальное. Но с Бетти почему-то получилось. Не то чтобы сама Кливз хоть раз помогла разгадать бесконечную головоломку её личности, может Хейзел просто набралась усердия, может это высшие силы ежедневно помогали ей, но в конечном итоге собрать получилось гораздо большее, чем выпадающий из косички локон или то, как воротник сарафана открывал тонкую шею. И так появилось «затем». Затем Хейзел влюбилась в спокойный и чуть тихий голос, а затем потеряла голову ещё сильнее, узнав о том, каким грубым и серьёзным он может стать. В искренность, в желание помочь и в то, как Бетти никогда не признает его до конца, ограничиваясь грубыми и саркастичными фразами. В странный юмор. В цвет глаз. В смех. В слезы. В её злость. В каждый маленький кусок. Слишком быстро — словно какой-то неведомый механизм запустился сам собой, а Хейзел не могла ничего сделать и просто стояла рядом, не зная, как отменить эффект. А потом, так же стремительно быстро, началось что-то другое. Еле понятное, эфемерное ощущение между ними с Бетти — оно появилось после Нового Года, и окутало их, без слов и без подсказок. Хейзел просто знала, что оно есть. Есть в их неловких молчаниях и в недовольном выражении чужого лица, когда Хармон неправильно решала пример, в вечерах в библиотеке, когда она гниёт за самым дальним столиком, и делает вид, что не видит Мэделин с Бетти на другом конце зала. Хейзел это ощущение знает — глупая ненужность, на случай, если остались ещё какие-то надежды. За пару недель все они завядают. Она влюбилась в Бетти Кливз. Бетти не влюбилась в неё. «Если влюбился — добивайся». Так говорят крутые парни, с которыми она зависала на баскетбольных площадках в размытых эпизодах своего детства. Наверное, так бы говорил её отец, будь она славным сыночком: гордостью семьи, румяным, с аккуратными веснушками на носу, капитаном футбольной команды. И когда чудный сынок влюбился бы в милую девочку с тугой косичкой, именно это ему бы и сказал отец. Надо добиться того, с кем хочешь быть. Может, будь она славным Джонни с накаченными мускулами и идиотской улыбкой, радующим маму и папу, этот совет был бы к делу. Может, на таких и смотрят девочки в аккуратных сарафанах с тугими косичками. Таким стоит пару раз проводить до дома, непринуждённо распинаясь о какой-то херне, а потом пригласить на ужин к маме с папой — и милая девочка уже твоя. Только Хейзел не Джонни. Вообще-то, ей уже давно стоило принять этот факт и просто прекратить пытаться. Стоило понять, что во фразе про «добейся» подразумевается «если ты действительно достойна того, чего добиваешься». Она никогда не была достойна, но ей чертовски хотелось убедить всех в обратном. Может тогда и она сама на секунду поверит, что стоит чего-то. Может Бетти посмотрит на неё, если она перепробует миллионы разных стратегий, сделает всё, на что способна ради ещё одного взгляда. Только время ограничено, словно она стоит в комнате, наполняющейся водой, и пытается подобрать пароль от сейфа, не замечая, как тонет. У Хейзел всегда ограничено время. До первой её ошибки, до первого неловкого слова, до первой тяжелой паузы, во время которой она даже в глаза не найдёт сил посмотреть, до первой неосторожно пророненной слезинки, до открытия факта, что она, на самом деле, умеет плакать и злиться, и находиться в бессилии. До тех пор, пока она не превратиться из Хейзел весёлой, активной и несущей всякий бред, всегда бегущей куда-то вперёд, в Хейзел, которая ни на что из этого не способна. В обузу, ложащуюся непосильным грузом на плечи тех несчастных, что оказались неподалеку. Она уже стала обузой. Побег — её последний шанс выбраться из комнаты с сейфом, что она так и не взломала. Иначе она утонет. Хейзел ещё раз пересматривает содержимое рюкзака. Смотрит на сигареты как-то осуждающе, как будто не положила их в сумку собственной рукой. Они отзываются ещё одним болезненным воспоминанием о Бетти. «Как будто не всё здесь связано исключительно с Бетти», — подкалывает внутренний голос. Та только грустно усмехается. Она и курить начала только из-за Кливз. Желание понравится ей, ещё слабое и непонятное, само протянуло её руки к пачке дешёвых сигарет в каком-то грязном маленьком магазинчике. Ей хотелось закурить перед Кливз, посмотреть на ту многозначительным взглядом и усмехнуться. Хотелось быть плохой и небрежной девчонкой, которая разбивает сердца и сводит с ума. Хотелось, чтобы Бетти, которая разочаровалась в ней и ушла, узнав о греховных влечениях Хармон, передумала от одного лишь вида Хейзел с сигаретой — загадочной, дерзкой, опасной и непонятной. План провалился ещё до своего начала, когда Хейзел выкурила полпачки до любого их взаимодействия. Она курила за корпусами школы, в форточки закрытых классов, быстро и небрежно, вовсе не думая о впечатлении и красоте — просто стараясь не попасться никому из противных учителей. Сигареты помогали не думать, расслабиться и отпустить. Может, это лишь глупый эффект плацебо, но в такие моменты она не крутила в голове слова Бетти, или миссис Гудман, или Марты, или кого-то из родителей. Всё замолкало и оставались лишь вкус и запах табака. Не то, чтобы она их любила. Она любила не чувствовать. Отпускать всю жизнь, пробегающую мимо неё, ускользающую из пальцев, и просто стоять на месте, не виня себя за это. Курить рядом с Бетти было иначе. Во-первых, наверное, той не нравились плохие девчонки, потому что, как бы она не пыталась это скрыть, Бетти пару раз довольно выразительно хмурилась, когда табачный дым доходил до её носа. А ещё с ней сигарета теряла весь свой смысл — не удавалось сконцентрироваться ни на дыме, ни на запахе, только на Бетти. И плевать, сколько она курила, рядом с ней мысли роились в голове, рождались одна за одной, набегали поспешно и хаотично, разбивались, как волны о камни, и появлялись снова. С Бетти не выходило не думать и не чувствовать. С Бетти ей не хотелось забыться. Только из-за неё пачки стали уходить гораздо медленнее, а последняя и вовсе оказалась в мусорном ведре несколько месяцев назад. На секунду кажется, что стоит отправить туда же и свежую пачку, но эта идея не задерживается надолго. Бетти больше не будет рядом, чтобы хоть кто-то упрекнул её в этом решении. Она будет скучать по ней. Черт возьми, конечно, она будет скучать. По крыше, где они сидели. По недовольному лицу, что она делала, когда злилась на Хейзел за всякие мелочи, когда они только познакомились. По тому, как можно было говорить ей непристойности на испанском, выдавая их за разговор о погоде. По глупым шуткам с ней. По тому, как Бетти впервые выходила за рамки правильного и приличного рядом с ней — выпаливала своё первое ругательство и раз за разом отбрасывала требования, установленные в этом сумасшедшем месте. По тому, как они сидели за одной партой. По их вылазке в город. По празднованию Нового Года вместе. По возможности поплакать ей в плечо (пускай, лишь раз, и пускай, что именно после этого всё стало ужасно). По тому, как она видела её в коридорах и на уроках, даже когда они не общались. По маленьким следам её присутствия в жизни Хармон. Просто по тому, что она была. Она надеется, что смогла передать хоть каплю этого в письме, хотя там и не было ни одного громкого слова, ни одной красивой фразы. Просто, коротко и правдиво. Каждое слово давалось ей с жутким трудом. Ты нравишься мне. Может, я даже люблю. Я знаю, что это не взаимно. Не хочу мешать. Не хочу, чтобы ты всё время нянчилась со мной, пытаясь объяснить, что дважды два — четыре. Я знаю, что ты без меня не пропадёшь. Надеюсь, ты выберешься из этого жуткого места и будешь в порядке. Спасибо, что учила математике. Хейзел. С любовью. Собственные строчки крутятся в голове снова и снова. Когда она заправляет кровать (неясно зачем, ведь даже во время обучения так и научилась как следует делать это). Когда вешает на спину рюкзак, как можно тише выходит за дверь и направляется к окну в холле. В холод его стали закрывать, а после слухов о том, что одна из учениц шастает по школе ночью, оно запиралось на замок. Хейзел фыркает, роясь в карманах джинсов в поисках шпилек. Она никогда не была взломщицей, но этот замок не по силе разве что второклашке. Несмотря на это, ей приходится простоять около окна дольше, чем требовалось — руки предательски трясутся. Цитаты из письма повторяются снова и снова. Хейзел бы хотелось сказать гораздо больше, но она не из тех, кто умеет красиво объясняться. Ещё одно из её сожалений. Она подумает о нём позже. Высовывается в окно, холодный воздух заставляет чуть вздрогнуть, но она делает вид, что не чувствует, как коченеют руки и ноги. Ей надо идти. Ей надо смыться из этого места как можно скорее, выбраться на свободу и оставить всё случившееся позади. Ей абсолютно точно не надо молча сидеть на крыше, не находя в себе сил двинуться дальше, а потом плакать и курить, жалея саму себя. Именно это она и делает. Именно в таком порядке. — Какого хера ты творишь? У Хейзел не было плана. Но если бы он был, она уверена, что это бы в него не входило. Да, Бетти, стоящая на крыше в кардигане поверх пижамы и тяжело дышащая, глядя прямо на неё, возможно не совсем подходит к понятию «тихо уйти и никому не помешать». — Сижу?.. — разводит руками Хармон. — Вижу, — сухо бросают ей в ответ. Хейзел не глупая, чтобы понять, что видит Бетти не только это, но и горящую сигарету и рюкзак за спиной. Что Бетти, скорее всего, видела и её до жалости глупую записку. Бетти видит слишком многое сейчас. Она не знает, видит ли Бетти слёзы, остающиеся на её щеках. Она не знает, что сказать. Хейзел даже кажется, что она не знает, что почувствовать. Какую эмоцию выбрать из всего водоворота, который захватывает её, кружит, сводит с ума, топит. Ей надо убраться. Убраться так, чтобы никому не помешать, не испортить ещё больше, прекратить свою вечную череду ошибок. Убраться и не впутывать Бетти снова и снова, не мешать ей своим существованием. Она раз за разом пытается отпихнуть свой эгоизм, когда планирует побег, собирает вещи, когда сидит и докуривает первую, а потом и вторую сигарету. Сильнее всего она пытается отпустить Бетти. Та часть её, которая осталась «чистой», действительно заботящейся, искренне нежной, буквально кричит о том, что она должна оставить Бетти, спасти от опасности, которую сама Хармон представляет. Опасности, о которой пока знает Хейзел. Опасности глупой и несуразной. Непохожей на нападение тигра или бушующую стихию. Непохожей на опасность общения с плохими, дерзкими девчонками, которые затягивают в омут, прививают плохие привычки, а потом оставляют с разбитым сердцем и воспоминанием о самом горячем первом сексе. У Хейзел не хватает навыков на самый горячий секс. И на то, чтобы разбить сердце, на самом деле тоже. Опасность, исходящая от неё, другая. Как в тех видео «топ 10 самых нелепых смертей», что она смотрела в детстве. С Хейзел тебе кажется, что ничего не предвещает беды. Вам весело вместе, и вы смеётесь, пока ты следуешь за ней невесть куда. Но когда-то тебе надоест это, надоест блуждать из места в место, смеяться, слушать однотипные шутки. Когда-то тебе надоест Хейзел, и ты захочешь вернуться домой. И именно тогда, ты поймёшь, что вы пришли на пустырь. Что вокруг ничего нет. И ты не знаешь, как уйти. Хейзел привыкла к пустырям, к пожухшим деревьям и разрушенным домам. Но Бетти другая. Бетти место в роскошных садах, где поют птицы и светит солнце. Бетти нельзя идти за ней. Но она, блять, идёт. И что-то замирает в сердце Хейзел, когда та приходит. Замирает от страха, от настойчивого «надо бежать» в голове, от неправильности происходящего, от того, что она была уверена — никто за ней не последует. А ещё от осознания, что она всё же нужна. Что её не хотят отпускать. Её сердце замирает, когда она видит Бетти ещё раз. Когда может впитать каждую частичку её в своей памяти. Нежность разливается внутри от чужого вида, хочется бросить всё, прекратить думать, сдаться, просить о прощении, нырнуть в чужие руки и остаться, вдыхая уже знакомый запах. Хочется рассказывать всё, как есть и путаться в словах. Сказать «помоги мне». Останься со мной. Ей так надо это. Она так хочет этого. Хочет помощи от Бетти, но не хочет, чтобы Бетти ей помогала. У неё так и не получается выбрать между тем, чтобы убежать или приблизиться. Поэтому Хармон молча тянется в рюкзак за одним из свитеров и отдаёт Кливз. — Надень, тут холодно. — Ты не сможешь задобрить меня свитером, — Бетти забирает его, но не надевает — просто держит под мышкой. Хейзел никогда не слышала в её голосе столько злости. Она вздыхает. Что ж, наверное, ей всё же надо что-то сказать. — Слушай, я делаю как лучше, — предложение выходит шаблонным, тупым и до жути жестоким. Она бросает её. Бросает, чтобы потом было не так ужасно, но объяснить это не так уж и просто. — Это, — даже в темноте Хейзел ощущает осуждающий взгляд на огоньке сигареты. — Тоже как лучше? Хармон только корчит непонятную гримасу. Она помнит, что обещала. И помнит, что минут десять назад нарушила обещание. — Я не… Бетти подходит ближе, наклоняется к чужому лицу. На миг Хейзел кажется, что она смотрит на неё дольше, чем следовало бы, и от этого что-то внутри сжимается и проваливается в бездну. Хармон даже не сопротивляется, когда из её руки чуть ли не вырывают очередную сигарету. Она думает, что Кливз выкинет её, но она только делает затяжку. Хармон видит, как та силится не закашляться. Видимо она пялится слишком долго, потому что Бетти изгибает бровь и хмыкает: — Что? Ты же сказала, что делаешь как лучше. Я решила последовать твоему примеру. Считай, поправляю здоровье, — сухой кашель, всё же вырывающийся из её груди, завершает тираду. Она выглядит непривычно с сигаретой в руках. Словно у неё начался запоздалый подростковый кризис (вспоминая всё, что они делали вместе, Хейзел думает, что это не так уж далеко от правды). Ситуация принимает какой-то комический оборот. Хейзел понимает, что устаёт. Ей уже не нужна эта сигарета. Ей не так уж и нужен свитер. Ей стоит прекратить ждать, что попытки Бетти что-то доказать, смогут изменить всё — перевернуть всю природу Хейзел, сделав её подходящим человеком. В этом нет смысла. Надо закончить с этим и просто уйти. — Бетти, — она пытается звучать мягко, хотя не уверена, есть ли у неё на это право. — Я не знаю, что ты надеешься сделать. Но это не сработает. Взгляд, которым её одаривают, наверное, может убить. — Ты думаешь, что одна всё знаешь? Что ты самая умная? Что я домашняя девочка, которая не способна понять реальный мир и твои проблемы? Что все вещи, которые я говорю, просто глупость? — У Хейзел сжимается сердце от осознания того, что всё, на самом деле, ровно наоборот, но она ничего не говорит. — Конечно, тебе виднее, — ещё одна затяжка, ещё один приступ кашля. — Думаешь, то, что делаешь ты, сработает? — говорит она уже спокойнее, и Хейзел чувствует, что это не риторический вопрос, что она действительно хочет узнать, на что надеется Хармон. — Ты не можешь просто всю жизнь уходить. На свете нет столько мест, чтобы постоянно их менять. — Мир большой, — возражает Хейзел, сама понимая, что спор сейчас не к месту. Но ей так хочется убедить Бетти, что её решение всех проблем вполне логично. Что оно работает. Что Хейзел можно отпустить, и ничего не изменится. Она хочет убедить в этом их обеих. — И как часто ты занимаешься этим? — только и интересуется Бетти. — Я слишком много, где обосралась, чтобы понять, про что конкретно ты говоришь. — Ну знаешь, — Бетти делает неопределённый круг сигаретой в руке. — Сбегаешь от тестов по математике и неудачных влюбленностей невесть куда, чтобы почувствовать себя лучше? Из груди вырывается сдавленный смех, хотя Хейзел ни капли не смешно. Она ощущает себя преступницей, которую застали с поличным. — Ты прочитала?.. — Ага. Очень романтично. Хейзел сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. Хотя чего ещё можно было ожидать? — Вообще-то, ты первая. До этого я сбегала только от перепалок с родителями. Неудачные влюбленности уходили сами. — Вау, — не слишком активно отзывается Бетти; сигарета в её руке почти догорает. — От меня сложнее отвертеться. Бывает же, — она медленно встаёт, бросает сигарету и придавливает носком зимнего сапога с какой-то особой жестокостью, которая при этом никак не отражается в остальных её движениях или выражении лица. — И помогло? — Извини? — Ну, ты, вероятно, уходишь, вот прямо сейчас. Чувствуешь вселенское облегчение? Невероятную радость? Хармон усмехается. Нет смысла врать, когда о тебе уже знают всё. Это словно показаться человеку голой, а потом отказываться отвечать, какой кофе ты пьешь. — Не чувствую. Вообще-то, их должна чувствовать ты. Считай, это благое дело. — А что должна, — Кливз издевательски ставит ударение на это слово. — чувствовать ты? — Не знаю. Это ещё не продумала. Наверное, много всякого запутанного дерьма. Бетти фыркает. — Я тоже не испытываю облегчения. Только много всякого запутанного дерьма. У тебя запутанная дерьмовая стратегия. Что-то внутри колет от этих слов. Смесь сочувствия и надежды, которые разливаются горечью. Она не хотела, чтобы всё было так. Она не понимает, почему Кливз не хочет, чтобы она ушла. На её месте, Хейзел бы сама себя скинула с этой крыши и сказала валить куда подальше. — Обычно это работает лучше. — Бросать всех подряд и убегать? Хейзел пропускает издевку в её голосе. — Да. Обычно я просто говорю то, на что им не хватает вежливости. Им стыдно и совестно. Они ведь хорошие ребята, они не из тех, кто вот так просто может сказать человеку «ты портишь мою жизнь, исчезни из неё, пожалуйста-препожалуйста». А я могу сделать всё, что мне заблагорассудится — я же дикая и неуравновешенная. И все конечно причитают и мотают головкой, мол, как же им всем дохуя жаль. Но никто из них так и не пытается меня вернуть. Обычно, все только и ждут, чтобы я ушла. — Я не хочу, чтобы ты уходила. Слова пронизывают воздух. Это нечем отбить. Это грязный приём, грязный тем, насколько он непривычен, почти что дик. Как что-то, что сказал бы человек на грани безумия. Хейзел не понимает, где произошел сбой, настолько сильный, что Бетти всё не устанет от неё, не поймёт, что делает неправильные вещи. «Я тоже не хочу». Она не говорит этого. Она уверена, они обе знают. — Я уверена, тебе ни к чему глупая девочка с нелепой влюбленностью, которая будет бросать на тебя жалостливые взгляды на уроках, думая, как разъебала всё, что у нас когда-то было. — Не говори мне, что мне нужно, — мотает головой Бетти. — Все так яростно решают, что будет лучше для меня. Не уподобляйся их примеру. Хейзел хочет, отчаянно хочет её послушать. — Я не понимаю, — только и вырывается вместо всех убеждений и долгих речей. — Я не понимаю, почему ты… Она не собирается плакать. Она не будет. У неё достаточно терпения, достаточно какой-то необъяснимой энергии, которая, видимо, шла в комплекте с клишированным характером «весёлой слишком активной девочки». Она думает о том, во что превратится её жизнь здесь, если не уйдёт, с Бетти на расстоянии пару шагов, но такой далёкой. Думает про идиотское письмо, про точку невозврата, которую поставила сама. Про то, что скоро бежать будет уже поздно, и ей надо двигать, и не оглядываться, не думать, не помнить. Она думает, что устала убегать. Думает, как болит всё, что есть в ней, от вечной нужды поменять место, поменять людей, поменять себя, спрятать глубже всё своё уродство, чтобы его не нашли, как можно дольше. Она ненавидит себя. Она думает о том, как устала быть Хейзел Хармон, и как Бетти заслуживает кого-то настолько лучше, чем она. Думает об этом и не плачет. Просто закрывает глаза. Она не плачет, когда Бетти подходит к ней. Не плачет, когда садится в близости, столь опасной сейчас. Когда чувствует её дыхание. Она не плачет, когда Бетти утирает её слезы. Они просто появляются сами. — Прекрати, — в чужих движениях ощущается жалость, и лучше бы Кливз ударила её наотмашь, чем вот так водила пальцем по щекам. — Ты не понимаешь… Я просто один огромный… сгусток проблем… — она держит глаза зажмуренными, не силясь открывать: если не смотреть, можно сделать вид, что ты спряталась. — Прекрати быть такой дохуя доброй и жалеть убогих, ты вообще не понимаешь, на что подписываешься, я просто хочу защитить тебя, ты не понимаешь, какое дерьмо начнётся, если ты будешь делать вид, что всё осталось прежним? Думаешь тебе самой будет лучше видеть меня, бегающей за тобой, как девочка на побегушках, пока ты… — сил закончить не хватает. Она и не знает, что должна сказать. — Ты ошибаешься, окей? Ошибаешься, если думаешь, что со мной тебе будет пиздец как хорошо. — Тогда позволь мне ошибиться. Когда Хейзел целовали (целых три раза за её жизнь) это было… интересно. Путанно, беспорядочно, быстро и всегда до жути громко. На фоне играла музыка, кто-то кричал, кто-то смеялся. И каждый раз она выкрикивала удаляющейся девочке: «Это было супер, детка!» Она не знает, почему решила, что это было горячо. Кажется, она увидела это в каком-то старом фильме с низким рейтингом. Там эту фразу выкрикивал уродливый блондинистый парень в ковбойской шляпе, и это было просто ужасно. Но уродливого блондина почему-то целовали девушки в экстремально коротких джинсовых шортах, и двенадцатилетняя Хейзел никому в жизни не завидовала сильнее. Когда она впервые каким-то чудесным образом ткнулась в женские губы, этот день ознаменовался её честной победой над ковбоем-уродцем-блондином. Это не меняло того факта, что её поцелуи были чуть менее кинематографичными. Почти всегда вкус чьего-то блеска для губ путался с алкоголем, куча тел толкалось вокруг, и на следующий день она даже не знала имя той девочки, также как и девочка едва ли знала имя Хейзел. Им не хотелось поцеловать Хейзел. Хотелось экспериментов, чего-то нового, разобраться в себе, отомстить бывшему, просто повеселиться, пока алкоголь бил в мозг, и чужие женские губы не казались такими мерзкими. Им хотелось сделать это горячо. Невероятно. Волнующе. Чужой язык у неё во рту, и времени на то, чтобы подумать нет. Вообще-то, она никогда не думала о том, как хочет, чтобы её целовали. Просто принимала всё, что давали. Тоже пихала язык в чужой рот — не факт, что удачно. Тоже делала вид, что она веселится. Что это всё, чего она хочет — веселье. Её никогда не целовали по-другому — медленно или вдумчиво, без того напора, без языка, без кучи орущих людей вокруг. Иногда Хейзел кажется, что её не целовали вовсе. Только её губы. Только её губы выкрикивали вслед «Это было супер, детка!», только они расплывались в победной улыбке после. Сама Хейзел как будто оставалась отдельно от них. Бетти целует её по-другому, и это странно. Странно, потому что она ощущает горячее касание на щеке, легко и почти невесомо. Хейзел всё ещё отказывается открывать глаза — ощущение губ слишком похоже на ощущение от пальцев, вытирающих её заплаканное лицо. Ей не хочется смотреть. Ей не хочется, знать, действительно ли всё это произошло, или она только что додумала чертов поцелуй от девушки её мечты. Ей не хочется понимать, что всё это нереально. — Посмотри на меня. И она смотрит. Она открывает глаза, и пускай произойдёт всё что угодно, пускай весь этот вечер окажется одной иллюзией. Но Бетти говорит ей смотреть. И она смотрит. Губы аккуратно касаются солёной дорожки на второй щеке. Пахнет воском церковных свечей и чистотой. Тонкие волосы, которые развевает ветер, щекочут лицо. Она видит, даже в темноте, как Кливз поднимает на неё свои глаза, когда отстраняется. Она ничего не говорит. Она не смеётся. Она не кричит. Она не уходит. Она просто сидит и смотрит с каким-то неуверенным выражением в своих глазах, словно говоря «наверное, как-то так это делается». Она так и не целует её губы, но, блять, Хейзел готова поклясться, что это самый искренний, самый честный, самый настоящий поцелуй, который она когда-либо ощущала. Это первый поцелуй от кого-то, кто знает её имя. Кто знает её дурной характер, её глупые шутки, её отстойные отношения в семье, её ужасное знание математики и такое же ужасное увлечение древнегреческой мифологией. Кто знает её. И кто целует не безликое раскрасневшееся лицо в толпе, а её. Бетти хочет поцеловать именно её. И это самое ужасное решение, которое можно принять, но у Хейзел не остаётся сил, чтобы противиться. Они ничего не говорят, и Хармон не представляет, что можно сказать в этой ситуации. У неё в голове на секунду мелькает «Это было супер, детка» и лицо страшного ковбоя. Она даже не пытается выдавить из себя эти слова. Это не супер. Это превосходно. Это волшебно. Это невероятно. Это ужасно. Это восхитительно. Это слишком много, чтобы уместить в одном слове, в одном предложении, даже в целом параграфе. Поэтому она только выдыхает. — Бетти, — всё, на что хватает сил. Она знает её имя. — Хейзел, — это первое, что Бетти говорит ей, и Хейзел бы вовсе не возражала, если бы это и осталось единственным. Она уже знает так много того, что никто из них не озвучит вслух. Она не будет возражать, если сегодня у Бетти так и не найдётся сил сказать больше. Они всё равно будут понимать. Но Бетти говорит. Сбивчиво и нескладно, но говорит. — Ты тоже мне… Я тоже… Я тоже чувствую… Тоже нравишься мне. Останься. Я хочу, чтобы ты осталась. Она пялится, не в силах оторвать глаза. Все эмоции внутри вдруг становятся невероятно большими и Хейзел кажется, что они просто не уместятся в её грудной клетке. Она не может уместить в голове тот факт, что Бетти посмотрела на такую, как она. Что Бетти не всё равно. Что Бетти хочет, чтобы она осталась. Что Бетти прямо сейчас сцеловывает слёзы с её щек. Но даже в тумане непонятной дымке, расползающейся в её мозгах и мешающей трезво думать, Хейзел понимает одно — она не готова бросить всё прямо сейчас и исчезнуть. Наверное, на самом деле, это ей и следует сделать. Наверное, лет через десять Бетти бы сказала ей спасибо. Она бы уже стала кем-то богатым и известным, со стабильным доходом и лучшими людьми рядом. Сидела бы в кресле в пиджаке и очках. И с суровым взглядом. «Спасибо, что разбила моё сердце, когда мне было семнадцать. Спасибо, что мне не пришлось угробить свои лучшие годы на тебя. Благодаря твоему невероятному навыку вовремя отъебываться от нормальных людей, я построила невероятную карьеру вместо того, чтобы объяснять тебе, как решать уравнения для пятиклассниц. Теперь я докторша наук, и владею каким-нибудь небольшим государством в Европе. Как же хорошо, что тебя не было рядом, Хейзел.» Хейзел морщится от этих мыслей. Впервые выработанная и прекрасно отработанная схема кажется такой неидеальной. Она смотрит на Бетти. Не спустя десять лет. Не в пиджаке. Без очков. Без докторской степени. В её потертом свитере и с встревоженным выражением в глазах. Может быть, Бетти через десять лет сказала ей спасибо. А может и не сказала. Но Бетти, которая смотрит на неё прямо сейчас, здесь, с ней на крыше. И Хейзел чувствует, что ей будет больно, если она уйдет. Им обеим будет больно. — Ты хочешь владеть небольшим государством в Европе? — выпаливает она, только потом понимая, насколько же испортила момент. — Я имею в виду, если ты хочешь… — Что? — Кливз прыскает. — Я… — Её лицо меняется в ряде очаровательных выражений, пока она пытается решить, как реагировать на подобное. — Я как-то не задумывалась над этим. Нет. Нет, не хочу. Слишком много ответственности перед другими. Что это вообще значит? Хармон выдыхает, и ей кажется, что это самый облегчённый вдох за всю её жизнь. Может, Бетти не нужна собственная страна в подчинение. Может, она никогда не наденет очки и костюм. Может, она так и не захочет, чтобы Хейзел ушла. И может ей стоит послушать. И даже если Хейзел лишь одна большая ошибка в её жизни, пускай. Пускай Кливз ошибается. Пускай делает всё, что пожелает. — Тогда что ты хочешь? Бетти наклоняет голову. — У тебя интересные темы для разговоров. Хармон только усмехается. Ей не хочется оправдываться сейчас. Она никогда не отличалась тем, чтобы правильно вести светские беседы, и Бетти никогда не была против этого. У них есть свои правила. — Я не думала об этом раньше. Ну, знаешь, иногда мне приходили мысли в духе «я хочу поесть», но не то, чтобы я задавалась этим вопросом, — она пытается усесться удобнее и в конце концов падает на плечо к Хейзел, ворочаясь. Хейзел интересно, понимает ли она, как одно простое действие выбивает из её лёгких весь воздух. — Я бы хотела увидеть мир. Не обязательно даже уезжать далеко. Просто узнать, как живут те, кого не заковывают в ненормальные сектантские школы. Но, может, я бы хотела съездить куда-нибудь. Я хочу заниматься музыкой. И, может, я бы учила высшую математику или что-то в этом роде. И я надеюсь, что однажды у меня будет… ну знаешь, жена, или вроде того. И когда-то мы будем двумя старушками в своих креслах-качалках, которые будут жаловаться на своих внуков. Нельзя надеяться, что станешь всем миром для девушки, с которой вы даже не встречаетесь. Нельзя представлять ваше будущее на полвека вперёд. Но Хейзел всё равно не может отделаться от образа, в котором они сидят рядом, покрытые морщинами и о чём-то болтают. Может, в какой-то из вселенной это случилось бы. Она бы хвалила их внуков за то, что злило бы Бетти. И красила бы волосы в странные старушечьи оттенки. Они думает об этом только секунду. Но, тем не менее, это не так уж и плохо. — Но не то, чтобы у меня есть чёткий план, — слабо улыбается Кливз. — Я просто надеюсь, что когда-то это может случится. Лет через десять… двадцать. Когда-то. Хейзел кивает. Она никогда не признается, что с охотой стала бы частью этого когда-то. Её мизинец ощущает касание чужой ладони, и, ох, они что держатся за руки? Щекам становится горячо, что кажется даже забавным, если учитывать то, что ладонь у Кливз до жути холодная. Хейзел сжимает её сильнее, чтобы согреть. — А ещё я бы хотела уйти отсюда. Получить свой диплом, и убежать. Не дать родителям выбирать мой университет, и дальше распоряжаться моей жизнью. Добраться до другого штата автостопом, и быть наконец-то спокойной, — чужой палец вырисовывает узор на ладони Хейзел, и Бетти чуть поднимает глаза на неё. — Я бы хотела, чтобы ты была со мной. Я хочу уйти вместе с тобой. Я хочу, чтобы ты дождалась меня. Хейзел будет самой огромной идиоткой, если не послушает её. — Я дождусь. Я никуда не уйду. Я сделаю всё возможное. Бетти смотрит на неё, и от вида задумчивых глаз напротив екает сердце. Хейзел всё ещё не может осознать то, что она близко. То, что она может коснуться, может ощутить, может наклониться и… Ей хочется узнать, каков будет поцелуй с Бетти, настоящий поцелуй. Она ощущает себя нетерпеливым ребёнком, который не может дождаться чего-то. Что же, она ничего не может поделать с ощущениями, которые у неё вызывает Кливз. Ей кажется, что они обе ощущают эту острую необходимость коснуться. Они встречаются взглядами, и Хейзел чертовски тянет. Её лицо ближе, она смотрит чуть сверху, и предвкушение в ней почти физически ощущается кончиками пальцев. Лицо Бетти в этот момент такое невероятно нежное, такое открытое, и она… Она усмехается, без издевки или насмешки, с какой-то невероятной нежностью, усмехается почти что ей в губы, и ласково шепчет: — Сдай сначала тест по математике, ладно? — и чуть отдаляется обратно, щелкнув по носу. Хейзел ощущает себя, словно упала с велосипеда. Серьёзно, её не поцеловали из-за теста по математике? Разочарование разливается внутри, но его затмевает удивление от того, насколько человек, оказывается, может дорожить логарифмами и прочей хренью. Изнутри вырывается сдавленный смешок. — Я думала… Окей, хорошо, как скажешь, я имею в виду, класс, полный порядок, ты только что… Я думала, ты тоже хочешь, но я имею в виду… Бетти только улыбается на её тираду. — Я хочу. Но не сегодня. Хорошо? Идём обратно, Хейзел, — только и говорит она. — Я уложу тебя в кровать. Путь назад кажется до жути странным. Она идёт по коридорам, которые клялась навсегда оставить в прошлом. Она держит за руку девушку, от которой клялась убежать. И она знает, что теперь не получится. Она может покинуть эту школу, этот город, этот штат. Но только не Бетти. Сон накатывает, стоит ей только оказаться в кровати, и Хармон вспоминает, что вообще-то у её организма есть потребность в нём. Бетти не уходит, и она не хочет, чтобы та уходила сейчас. Мысли крутятся в голове, но с каждой секундой их накрывает пеленой размеренности и сонливости. Им явно предстоит много невероятных обсуждений, но не прямо сейчас. — Просто к твоему сведению, — тихо сопит Хейзел из-под одеяла. — То, что я осталась, не значит, что мне больше не хочется убежать. Всё ещё есть этот… Знаешь, маленький противный голос в голове. И он такой — «Уходи, Хейзел, ты же всё портишь и бла бла», — она корчит какую-то гримасу и чуть морщит нос. — И я всё ещё проблемная. И на то, чтобы я стала не проблемной уйдёт время, и я… Всё, что я могу тебе предложить — я буду стараться. Чужие пальцы путаются в волосах, расчесывая пряди. — Я не жду от тебя волшебных преображений. Я просто хочу тебя, окей? Без вранья. И без прикрас. И без выдавания себя за кого-то другого. Просто Хейзел. В этих словах наверняка есть свой магический эффект, в котором Хармон не успевает разобраться из-за накрывающей сонной дымки. Она надеялась быть более подготовленной к подобным откровениям, если услышит их хоть раз в своей жизни. На деле она просто лежит в постели, не открывая глаз. — Не могу поверить, что ты отказалась поцеловать меня из-за теста по математике… — бормочет она, переворачиваясь на другой бок. Она видит небольшую морщинку меж чужих бровей. Во взгляде что-то между беспокойством и сомнением. Что-то, что Хейзел не успела рассмотреть на крыше, слишком увлечённая тем, что её личная жизнь, ещё не успев начаться, терпит определенные перемены из-за математики. — Это не удержит тебя здесь? Хотя бы до того дня, когда они скажут оценки за пересдачу? Хотя бы на десять дней. — Удержит. Вполне, — это последнее, что она говорит за сегодняшнюю ночь. Хейзел засыпает с кучей сомнений, с пересохшим горлом и окоченевшими руками. С опустошением, пришедшим после всего шквала испытанных сегодня ощущений. С грузом, оставленными на всю жизнь от милых родственников. С тяжестью своих ошибок. Она всё ещё засыпает Хейзел. Но сегодня она засыпает с Бетти. И сегодня она засыпает, улыбаясь. — Кстати, с днём рождения, — тихий шёпот где-то над её макушкой. А ещё она засыпает восемнадцатилетней. Черт, она ведь забыла про это.