Синдром Спасителя

Каждый раз, когда Клима настигал зов, он делался сам не свой. Все нервные окончания натягивались струной, впивающейся в сознание, и он не мог ни есть, ни спать, пока не приходило понимание, а что надо делать и кому следует помочь. Клим не считал себя спасителем душ человеческих, только вот провидение рассудило иначе. Бабка Клима со стороны матери, всю свою жизнь прожившая в деревне, считалась среди людей ведьмой. Её боялись, но и нуждались в ней. При встрече опасливо отводили взгляд в сторону или вовсе смотрели себе под ноги. Но стоило только возникнуть нужде, то бежали в первую очередь к ней. Она могла и телесный недуг устранить, и душевную печаль. Когда бабка умирала, Климу было лет семь. Родители взяли его с собой — так полагается. Надо проститься. А Клим тогда ничего не понимал. Почему раньше родители никогда не привозили его к бабушке? Почему никто из деревенских и близко не подходил к старому дому на окраине? Он многого тогда не понимал. Бабка умирала долго и мучительно. Она металась на широкой кровати, хватала воздух кривыми пальцами, шарила руками — искала что-то. Глаза смотрели в одну точку на белёном потолке, не моргая. Родители тогда не доглядели, слишком заняты были — столько на них свалилось. И уверены были, что серьёзный и ответственный Клим, которому было сказано не оставаться наедине с бабушкой, и близко не подойдёт к её постели. Но Клим, заинтересованный странным поведением умирающей, бочком, чуть ли не на цыпочках, подходил всё ближе и ближе, тоже кося глазами на потолок, стараясь разглядеть то, что видела там его бабка. Та вдруг замерла, перестала шарить вокруг себя руками, и только ноздри её выдавали волнение и вздрагивали. Казалось, она к чему-то принюхивалась. Клим, успокоенный неподвижностью замершего тела, подошёл совсем близко, наклонился над бабкой… и тут она, молниеносно и слишком живо для умирающей, схватила его за руки цепко и больно и притянула к своему, дрожащему словно в лихорадке, телу. Клим от неожиданности и закричать не догадался. А бабка, глядя пустым взглядом выцветших глаз в его серые, проклекотала не из горла, а откуда-то из глубины нутра зловещее: — Передаю. Тебе. Свою. Силу. И обессиленная упала навзничь — пальцы её разжались, глаза закрылись. Грудь ещё один раз приподнялась на вдохе. И бабка замерла. Клим, попятившись назад, одними губами только шептал: — Мама… мама… Уже на выходе из бабкиной комнаты спиной он наткнулся на вернувшуюся мать. Та, прижав его к себе, смотрела в глубину комнаты и молчала. Клим тоже смотрел расширившимися глазами туда, где, казалось, ничего нет под стеганым одеялом. Тело бабки как-то разом опало, съёжилось, словно вместе с жизнью оно потеряло и свою форму — сдулось прохудившимся воздушным шариком. Хоронили бабку молча и быстро. На погребении не было никого, только он и родители. А ещё ледяной не по-летнему, колючий дождь сплошной стеной хлестал по щекам. — Что с домом будем делать? — только и спросила мать у отца. — А что с ним сделаешь? Кто его купит? Проклятый. На том разговор и окончился. Заколотили окна и дверь и уехали домой. А Клим так и не рассказал матери и отцу о последних минутах, проведённых с умирающей. На похоронах родителям было не до него, а потом он просто забыл об этом происшествии. Через некоторое время память и вовсе стёрла это воспоминание, как и многие, ничего не значащие, фрагменты детства. Странности начались, когда ему исполнилось четырнадцать. Нет, он не почувствовал, что стал обладать какими-то сверхъестественными способностями. Он вообще в себе ничего необычного не замечал. Бабкин дар проявился в нём весьма необычным образом. Клим стал чувствителен к чужой беде. Он всей кожей ощущал, когда кому-то было плохо. Если в его силах было помочь, то всё его нутро корёжилось от желания это сделать. И вот тут его сила вступала в действие. Он умел воздействовать на людей собственной энергетикой: что-то исправляя в них, в чём-то направляя на нужный путь. Словно форматируя ошибочные данные в сознании человека, он переустанавливал сломанные программы, тем самым меняя и улучшая чужие жизни. Впервые он осознал свои возможности, когда учительница английского попросила его помочь однокласснику разобраться с трудной темой. Клим всегда учился хорошо, особо не напрягаясь и удивляясь, почему у других не получается так же. Он согласился помочь, не особо радуясь перспективе заниматься нудным и неинтересным делом с практически двоечником, которому ни в какое место не упирался тот самый английский и который смысл своей жизни видел в погружении в виртуальную реальность очередной игрушки. — Ну? — двоечник тогда глядел на него с уверенной насмешкой, уже расписавшись в его провале. Ему хотелось побыстрее отвязаться от назойливого одноклассника и рвануть домой, где он мог забыть о своих неудачах в этой жизни и перенестись туда, где он был успешен и удачлив. А Клим, глядя на него, вдруг чётко увидел чужое одиночество, непонимание, окружающее этого пацана, увидел, ярко и объёмно словно в кино, как этого Федю в первом классе гоняли по футбольному полю и орали в спину: «Федя, купи медведя». А потом также увлечённо били. Били не потому, что провинился, а просто так — кому-то не понравился. И дальше день за днём, незаметно для самого себя и для окружающих, мальчишка перестал тянуть руку на уроках, потому что класс смеялся над тем, как тот плохо выговаривает некоторые звуки, передразнивали, невзначай толкали в коридорах, и постепенно, уже год за годом, он опускался ниже и ниже, сначала отсиживаясь, а затем уже откровенно не готовясь к урокам, чтобы в итоге вдруг найти выход из той жизни, которая так несправедливо с ним обошлась. — А почему твои роди… — вопрос, неосознанно попытавшийся вырваться, завис в воздухе, потому что Клим уже и так знал, почему Федьке не помогли тогда его родители. Они были заняты собой, своим браком, они много работали, они считали, что дают сыну всё, что можно купить, и этого достаточно. Его несмелые жалобы они просто не слышали, считая несерьёзными. — Чего? – насмешливо переспросил Федька, безразлично поглядывая в окно, и поторопил. — Давай быстрее говори, что там как, да мне идти надо. «Тоже мне, спаситель мира», — явственно читалось на его лице. И Клим вдруг, не совсем понимая почему, предложил: — В центре новый картинг открыли, хочу сходить, а не с кем. Поехали погоняем? Клим, конечно, врал. Сходить ему было с кем, друзей всегда хватало, и был он там уже не раз. Но вот сказать надо было именно так, он чувствовал, и это было именно то, что нужно. Федька, оторопев, смотрел на Клима, и тот чувствовал, какая трудная мыслительная деятельность происходила в его голове. Потому что к такому он точно не был готов, и все заготовленные шаблоны не подходили. — Чего? — повторил Федька, растерянно, а внутри него ярко и объёмно — Клим видел это — росла паника. И прежде чем паника успела достичь своего пика, Клим решительно встал и, кивнув на дверь, произнёс: — Поехали, английский не убежит, а картинг закрыться может. Это был правильный ход, другое бы не сработало: ни уговоры, ни убеждения, ни угрозы, ни педагогические методы. Федьке и в самом деле нужен был Спаситель, и Клим стал им. А потом Федька уже сам попросил помочь ему, когда, возможно, первый раз в жизни почувствовал, что кому-то небезразлично, что он существует в этом мире.