apathy

             31 декабря, 1997 год, Хогвартс, туалет Плаксы Миртл                           Проводя ладонью по круглому своду умывальников, Джинни прикрыла глаза. Вокруг было тихо, настолько, что, казалось, время просто остановилось, и все остановилось вместе с ним. А темнота комнаты, нарушавшаяся лишь едва видимым из-за стянувших небо туч отблеском луны, добавляла всему помещению тоскливости.              Эта атмосфера очень нравилась девушке, потому что, по правде говоря, отражала состояние её души за тем лишь исключением, что здесь, по крайней мере, Джинни могла почувствовать себя хоть немного спокойно, остановить непрерывно струящийся поток мыслей и позволить себе дышать. Всего на минуту. Раствориться в моменте, слиться с частичками лунного света, прикрыв глаза, и сделать вид, что не чувствует груз на своих плечах.              А груз этот давил. И давил так, что, казалось, плечи скоро не выдержат. И хотя Джинни Уизли никогда не слыла трусихой, она не могла не признать, что теперь ей было страшно. Ужас и одиночество будто бы опутали её своими липкими клешнями, затянули покрепче и не собирались больше отпускать.              Девушка вся виделась себе теперь клубком тревожности и оголенных нервов. Напряжение было повсюду: в каждом коридоре, на каждом занятии, в каждом беспомощном взгляде каждого студента (все они словно ждали от неё ответов, которых у неё не было). И хотя приходилось оставаться сильной, она чувствовала, как слабеет её вера.              Она так давно не видела маму и папу.              И Гарри. И Рона. И всех остальных близких ей людей, о состоянии которых она теперь не имела ни малейшего понятия. И глупо было бы думать, что поводов для беспокойства нет. Потому что они были.              А ещё была её беспомощность. И эта беспомощность давила на гриффиндорку больше всего на свете. Потому что всё, что ей оставалось — ждать. И не было ни единого шанса помочь тем, кто сражался с темной стороной за пределами этих стен. Но младшая Уизли так привыкла бороться: в квиддиче, за спасение Гарри, в перепалках с мерзкими выскочками в школе, что невозможность сражаться сейчас буквально изводила ту её часть, что всегда рвалась в любой бой на её пути.              — Проводишь праздничную ночь в туалете плаксы Миртл, Уизли? Всё настолько плохо?              Спокойствие обстановки нарушилось грубоватым, но плавным мужским голосом с едва уловимым акцентом. И девушка мысленно отвесила себе подзатыльник за то, что даже не заметила, как кто-то вошел сюда. Нельзя терять бдительность. Не сейчас. Никогда.              Втянув в легкие побольше воздуха, готовая к словесной битве с кем бы то ни было, Джинни повернулась. И вдруг резко выдохнула, позволяя лицу принять просившееся выражение смятения.              Она смотрела на него растерянно и тревожно буквально с полсекунды, а затем её лицо выразило то, что было вполне ожидаемой реакцией на появление любого слизеринца — презрение, отвращение, злость. Этого он и ожидал в качестве первого впечатления. Но даже в практически непроглядной темноте ему хватило тех полсекунды, чтобы понять, о чем она подумала изначально. Неужели он давал хоть какой-то повод?              — Забини, — будто сказала это для себя.              — Забини, — вторил он, подтверждая.              — Что ты тут делаешь? — вложив всё презрение, что у неё было, выплюнула она ему в лицо.              — Решил прогуляться, — спокойно, пожав плечами.              — Но это женский туалет.              — Да, который никто не посещает.              — И уже был отбой, — будто пропуская мимо ушей его слова, наседала Джинни.              Он усмехнулся. Да ладно?              — И что же тогда тут делаешь ты? — сделав на последнем слове ударение, он сложил руки на груди и позволил себе посмотреть на неё чуть более пристально.              Джинни было хотела что-то сказать, но закрыла рот, передумав. Её последний аргумент был крайне глупым, учитывая ситуацию.              Гриффиндорка больше не знала, что ответить, так что просто осталась стоять молча, сложив руки на груди так же, как были сложены у него. Грудь девушки вздымалась от возмущения. Каждая клеточка её тела была напряжена, как ему казалось, до предела. И нетрудно было понять, что вся её реакция на его присутствие была такой, словно она защищалась.              — Ты боишься меня, — сказал он утвердительно, хотя изначально и формировал в голове это как вопрос.              И, стоило только ей это услышать, как тут же вздёрнулся её подбородок, а глаза, до этого растерянные, превратились в разъяренные. Девушка смотрела на него с таким вызовом, будто готова была наброситься в секунду. Точно так же она смотрела на него на играх между Слизерином и Гриффиндором. И Блейзу даже на секунду показалось, что они снова очутились там, на поле для квиддича. Не хватало разве что метел и квоффла, который, слизеринец был практически уверен, она бы зарядила ему в голову вместо ворот.              Это была та Джинни Уизли, которую он знал.              Но в этот раз Блейз Забини в это не верил.              И, сделав шаг вперед, готовый к битве, он, будто в подтверждение своих слов, увидел, как гриффиндорка отступила на шаг, совсем немного, не успела сконтролировать этот рвущийся наружу инстинкт.              Блейз победно усмехнулся, вскинув голову.              — Боишься.              И это утверждение, слетевшее с его языка так уверенно, резануло острейшим ножом по ушам Джинни. Да как он смеет?              — Пошёл ты, Забини. Я не боюсь тебя, — выплюнула она. — Мы оба знаем, что я сильнее.              — Тогда докажи это.              Ярость разлилась по венам девушки раскаленным железом. И ей показалось, будто весь груз её плеч превратился в бурю, которая готова была сокрушить человека напротив. Мозг отключался. Она хотела, чтобы он пожалел о том, что оказался здесь сейчас. Она хотела, чтобы он пожалел обо всем, в чем она считала его виновным.              Преодолев расстояние между ними в два шага, Джинни оказалась рядом с Забини. Слишком близко (о чём в тот момент она совершенно не думала). И, ткнув пальцем в его грудь, взревела:              — Ты, мерзкий слизеринский ублюдок, смеешь стоять тут, изображая превосходство на своём лице?              Девушка попыталась выдохнуть из себя напряжение, остановив поток слов и прикрыв глаза в последнем усилии сдержаться. Но всё сопротивление оказалось бессмысленным, когда она поняла, что это её шанс. Шанс перестать быть беспомощной. Пусть она не может бороться плечом к плечу с друзьями, у неё есть возможность говорить.              И она приняла это решение моментально.              — Ты просто ничтожен. А знаешь, почему? — кривая усмешка исказила её лицо, когда она перешла с крика на яростное шипение. Она никогда не была так зла в своей жизни. — Потому что ты слабак. Вы все слабаки. Сторона, за которую ты борешься, отвратительна. Ты выбрал зло. А выбрать тьму — это величайшее проявление слабости. Потому что вам всем проще жить в страхе перед своим мерзким Господином, чем бороться с ним. И вы в ответе за всё, за каждую унесенную этой войной жизнь.              Всё это время Блейз стоял неподвижно, вслушиваясь в каждое сыпавшееся на него обвинение, со скучающим видом. Лицо его не выражало ни единого признака заинтересованности, но он чувствовал, как презрение к девушке напротив липким одеялом ложится на его плечи. И, если бы отвращение не пробиралось под кожу тонкими змейками, он мог бы даже восхищаться ей. Она была истинной львицей в этот момент — чистейшая гриффиндорская порода.              Они стояли молча секунд пятнадцать, пока парень, обдумав всё, что было сказано, не ответил:              — Я никогда не был причастен к тому, что произошло.              — Но ты навсегда останешься лучшим другом того, кто причастен больше любого другого. И молчаливо соглашаясь принять эту сторону, считая своё мнимое превосходство весомым, ты, — она вздёрнула подбородок, заглянув ему в глаза с вызовом, — становишься убийцей.              И, поймав его взгляд, она поняла, что сказала лишнее, окончательно потеряв контроль. Потому что что-то недоброе промелькнуло в карих глазах напротив.              — Тебе не следует бросаться подобными обвинениями, Уизли, — спокойно и плавно проговорил Забини.              И этот спокойный тон настолько шёл вразрез с её чувствами и с выражением его лица, что это буквально оглушило её. Как он может сохранять самообладание?              Молчание Джинни дало Блейзу фору. Отлично, он этого и добивался.              — Или, — парень изобразил задумчивое выражение лица, — правильнее сказать, предательница крови? Ничего бы не случилось, если бы наш мир сохранял подлинную чистоту изначально, но такие как вы, — он опустил на неё многозначительный взгляд, — с чего-то решили, что имеете право изменить эти правила. И если ты думаешь, что меня прельщает перспектива разрушения мира до основания, то ты просто глупая, импульсивная девчонка. Потому что только безумцы хотят этой войны.              Его уравновешенный, размеренный тон холодом ложился на её воспаленный мозг. И Джинни приходила в себя, возвращая себе контроль, пока парень продолжал говорить, лишь слегка повысив голос, вкладывая в свои слова истинно слизеринское презрение.              — А если ты так повернута на том, чтобы спасти мир, если твоя сторона лучше моей, то почему ты здесь? Где твоя семья? Почему ты предпочла сидеть здесь, в этом туалете, вместо того, чтобы поощрить жалкие потуги своих благородных дружков-гриффиндорцев отпраздновать эту ночь? Уверен, они придумали что-то убогое. Обратились к свету в темные времена, — последнюю фразу он произнёс с явной издевкой в голосе, отчего Джинни передернуло.              Но что-то в его словах было чистейшей правдой, она это знала.              Воспоминания о том, как час назад гриффиндорка сбежала из гостиной факультета, вторглись в её сознание. Ребята устроили мини-торжество, чтобы разбавить обстановку. Никто не был настроен веселиться, но все пытались, потому что каждый из них в глубине своей души знал, что следующий год может стать последним.              Почему же тогда она сама здесь?              Потому что это невыносимо — делать вид, что всё как раньше. Да и имели ли они право на это веселье? Было ли он хоть сколько-нибудь полезным, если от скудности этого празднества становилось только хуже? Всё в этом жесте кричало о том, что у них осталось крайне мало времени. Ничего в этом жесте не было от прежней жизни.              Сердце девушки больно сжали воспоминания о рождественских каникулах в Норе. Большой стол, набитый едой до отвала, шумная компания, взбалмошные близнецы со своими непрекращающимися шутками, тихий и угрюмый от очередного подаренного свитера Рон, суетящаяся и кружащая вокруг стола мама, целующая каждого по очереди в макушку, папа во главе стола, смотрящий на маму с нежностью… В голове всплывали десятки и сотни картин и запахов теплого рождественского ужина и остальных яств. И на секунду Джинни даже показалось, что она услышала звонкий и такой родной смех Молли, мягким прикосновением прошедшийся по ушам.              Всё это было так близко сердцу и так далеко от реальности.              Потому что в реальности ей больно.              В реальности ей страшно.              В реальности она здесь, в любимой школе, набитой теперь до отвала Пожирателями и их отпрысками. И девушке думалось, что, будь школа человеком, она бы сейчас кровоточила, истекая кровью медленно и мучительно, а они, студенты, кровоточили бы вместе с ней.              За рассуждениями Джинни совсем забыла о том, что парень всё ещё стоял здесь, возможно, ожидая ответа на свои вопросы.              О, если бы они у неё только были.              — Я…              И, не зная, что сказать, Джинни Уизли подняла на него свои светло-карие глаза.              Вокруг было тихо и темно. И в этой темноте Блейз Забини смотрел на неё, вглядываясь в каждый миллиметр её лица внимательно, следя за каждой из сменяющихся на её лице эмоций, пока она молча размышляла о чем-то своём. И пусть губы слегка скривил оттенок презрения, во взгляде его была лишь глубокая задумчивость.              Он размышлял. Думал о том, каково ей сейчас может быть. Слизеринец всегда старался подходить ко всему рационально, рассматривая каждую проблему с нескольких сторон. И сейчас, вставая на её место, он, хотя он никогда бы этого не признал, понимал её.              Блейз Забини был бы глупцом, если бы не признал, что в этой войне, каким бы ни был её исход, девушке было терять гораздо больше, чем ему. У неё была странная, постоянно снующая вокруг семейка, а у него — только его родная мать, которая позволяла ему слишком много, потому что была занята наживанием богатств за счёт наивных глупцов, попадавших в её сети. И его матери не угрожало ничего из того, что угрожает семейству Уизли — предателям крови, магглолюбителям, добрым беднякам, борющимся за «свет».              И, поскольку глупцом парень всё же не был, он, не без скрипа, понимал, что рыжеволосая гриффиндорка, стоявшая в этот самый момент напротив него, может чувствовать. Было ли ему жаль? Ему нравилось думать, что нет.              А Джинни Уизли думала лишь о том, как близко друг к другу они стоят. И о том, что никогда не замечала, какие красивые у Забини глаза, когда они не искажены надменностью. Не найдя никаких слов, чтобы ответить, она просто решила начать изучать его в ответ.              Несколько долгих секунд всё так и продолжалось — они стояли напротив друг друга, молчаливые, погруженные в свои мысли, вглядывающиеся.              И не было ни одного дня с начала войны, когда она чувствовала бы себя так расслабленно, как в этот самый момент, когда она, вдыхая легкий древесный запах, донесшийся от парня из-за невесть откуда взявшегося ветра, находилась здесь, совершенно забыв о том, что ей следовало бы сейчас защищаться.              Порыв сказать эту часть правды сорвал слова с её языка прежде, чем она успела об этом подумать:              — Потому что это место единственное, куда не…              Голос Джинни звучал тихо и грустно, сливаясь с тоскливой атмосферой помещения. Блейз смотрел на неё с интересом, всё ещё изучая, будто никогда не видел прежде. Она словно сорвала все маски, оголив мечущуюся в тревоге душу. До этого момента он едва ли мог подумать, что бойкая рыжеволосая гриффиндорка бывает такой.              Как там говорят? Все разбиваются и всем бывает больно?              Но она все еще не была сломленной. А он, не стараясь объяснить себе причины, не хотел её ломать.              В глубине души Блейз Забини знал, что за него это сделает война.              В глубине души он этого не хотел.              — Да, — понял и не заставил договорить.              Это место единственное, где никогда не бывает Пожирателей.              — А знаешь, почему?              Джинни, до этого опустившая голову, подняла на него свои глаза с интересом и вопросом, ожидая продолжения.              — Потому что, а я в этом уверен, Миртл просто вынесла бы им мозги.              Слизеринец усмехнулся, без оттенка злобы. Просто усмехнулся. И сделал это так непринужденно, что заворожил её этим своим маленьким действием.              И когда какая-то часть её души взбунтовалась против одной только мысли об этом, было уже поздно. Потому что, завороженная, Джинни Уизли, в момент преодолев сантиметры расстояния между ними, коснулась его губ своими, утягивая в поцелуй, на который он ответил.              Ответил, продолжая, ладонью правой руки уверенно касаясь её затылка, притягивая её чуть ближе так, словно делал это постоянно.              И Джинни, наплевав на откинутые на задворки сознания возмущения, поддалась этому влечению, думая о том, как же это было хорошо. Словно то, что происходило между ними в этот момент, было лекарством, спасением от перманентно накрывающей тоски.              — Это ты так намекаешь, что я плакса? Почему гнусные мальчишки всегда обзываются?              Писклявый крик внезапно разорвал тишину, буквально откидывая Джинни и Блейза друг от друга. Миртл пролетела прямо перед девушкой, но та едва заметила, потому что таращилась в темно-карие глаза напротив. А парень выглядел так спокойно, склонив голову набок, наблюдая за бегающим взглядом девушки, что это буквально подняло внутри неё бурю.              И внезапно пришло осознание.              Она поцеловала его.              Слишком резкий выдох слетел с её губ. И, в безуспешных попытках скрыть панику перед невозмутимой слизеринской причиной её катастрофы, разраставшуюся внутри, Джинни Уизли бросилась бежать прочь, закрыв рот ладонью.              Что она наделала?              Как минимум, оставила его одного.              Блейзу казалось, будто каждая из внутренностей его организма весила по меньшей мере тонну, потому что что-то непреодолимо тянуло его вниз, приколачивая ноги к полу. Не позволив себе даже вздохнуть, он всеми силами выдавливал из себя невозмутимость, пока смотрел в светло-карие глаза, бегавшие из стороны в сторону.              О, Уизли, я чувствую себя точно так же. Ну, почти. За тем лишь исключением, что не сбегаю.              Парень не знал, как долго стоял там, в тишине, пытаясь понять. Хоть что-нибудь.              Пока снова выплывшая словно из ниоткуда Миртл не отвлекла его.              — Это была девушка Гарри Поттера?              Чёрт.              Да.              И это было слишком хорошо.              Усмехнувшись самому себе, всё еще не решаясь прийти в себя окончательно, Блейз сказал куда-то в пустоту:              — С Новым годом и Счастливого рождества, Уизли.              И, подумав о том, что ему срочно нужно большое количество огневиски, пошёл прочь, оставляя Миртл без ответа.