2.
26 мая 2022 г., 17:45
— Паршивое место, — сказал с напускным отвращением Малфой, скривив губы.
Забини усмехнулся, подмечая про себя, что эти выражение лица и тон голоса буквально приросли к лицу блондина за семь лет обучения в Хогвартсе. Драко Малфой оставался неизменным, и Блейза это как-то необъяснимо радовало.
Потому что хоть что-то в этом мире не перевернулось с ног на голову.
Знание того, что хотя бы одна вещь в их волшебном мире всё еще обладала свойством постоянства, держала его на плаву, успокаивала одолевающие изнутри бушующие мысли. Те самые мысли, которые не давали ему спать по ночам, делая кровать слишком неудобной, а воздух в комнате слишком спертым.
И пусть единственным постоянным в жизни будут привычки его слизеринского приятеля — ему плевать. Блейз поклялся себе оберегать даже эту мелочь до последней возможности.
Потому что он не мог позволить себе потерять ту единственную нить, что всё ещё держала его на краю обрыва, не давая окончательно сорваться, не мог лишиться того, что позволяет ему оставаться собой прежним.
— И это ты еще не видел золотого Поттера с дружками и подружками, — протянул, как бы издеваясь, брюнет, пока лицо Драко кривилось еще больше с каждой секундой. Это доставляло какое-то ненормальное удовольствие. — Хочу быть рядом, когда это случится.
— Блейз, — предупреждающе, с мучительным стоном. — Я бы всё отдал, лишь бы никогда больше не видеть очкастого шрамоносца, рыжую голову Уизела и особенно их подружку-гр…
Блондин осекся. И на секунду Забини показалось, что в глазах его промелькнул страх, который он быстро спрятал под маской значительного презрения.
— Грейнджер.
Они оба знали, что он собирался сказать не это.
В комнате повисла тишина. Казалось, будто с каждой секундой воздух впитывает в себя всё больше напряжения, концентрируя его до невыразимых пределов. И если бы кто-то посторонний зашел бы прямо в эту секунду в помещение, то его непременно бы придавило тяжелыми пластами их невыраженных мыслей.
Но сами парни стояли молча. И не нужно было никаких слов, чтобы понять друг друга. Между ними будто происходил немой диалог, острый, болезненный. И в этом ожесточенном столкновении обреченностей, каждый делился своей болью.
Малфой несомненно был постоянным в нескольких вещах.
Но Блейз Забини был бы глупцом, если бы всецело держался за иллюзию.
Его друг не был прежним. Страхи его стали иными, а то, что вызывало у него презрение, теперь вызывало лишь болезненные, отчаянные воспоминания о прошлом и тревоги о будущем. И лишь маска осталась прежней. И брюнету было несложно это понять (иногда он ненавидел себя за то, что был, как это называли остальные, «излишне проницательным»).
Всё становилось другим.
Всё катилось в бездну.
— Выпьем?
— Забини, — Малфой закатил глаза, ухмыльнувшись, — с этого и надо было начинать.
И вот уже невесть откуда взятые стаканы наполнились жидкостью из невесть откуда взявшейся бутылки с огневиски. Драко всегда казалось, будто друг носит с собой парочку таких в уменьшенном виде из соображений того, что ему это может неожиданно пригодиться. «На всякий случай».
Взяв свой стакан в руки, Блейз осушил его одним глотком. Янтарного цвета жидкость неприятно обожгла горло. Это было слишком горько.
Ему это больше не нравилось.
Но ему было плевать.
Так что он налил себе еще. И еще раз выпил. На вкус огневиски стало будто еще противнее, чем в предыдущем стакане.
И вот он заполняет стакан в третий раз.
Блейз Забини поклялся себе оберегать то немногое постоянное в своей жизни.
Так что каким бы горьким, отвратительным на вкус ни был напиток, ослепляющий даже через толстое стекло своим блестящим золотистым свечением, он знал, что выпьет снова. Ведь он любил это раньше.
Снова и снова.
Потому что иначе, а парень знал это наверняка, он просто сойдет с ума.
умиротворенное одиночество, но передумала. Едва ли у неё были силы на то, чтобы разводить бессмысленные споры. Тем более что видеть его не хотелось, хотелось лишь поскорее уйти.
Бегло осмотрев парня, она заметила бутылку с переливающейся жидкостью в его левой руке и усмехнулась:
— Забини с алкоголем. Что-то в этом мире неизменно.
Карие глаза его вспыхнули огнем в ту же секунду, как она договорила.
— О, Уизли, брось. Не тебе судить о постоянстве, — издевательски, со злой ухмылкой на лице, делая паузы между и без того растянутых слов, — и верности.
Зачем он…
Путь к отступлению был прост: нужно было просто развернуться и уйти. Но она продолжала стоять на месте. И, казалось, всё внутри неё опускалось с каждой секундой ниже и ниже.
Брюнет смотрел на неё, не отрывая взгляда, не стирая издевательского выражения с лица, наверное, еще с полминуты, а потом, сделав внушительный глоток огневиски, пошел прочь.
Джинни только успела выдохнуть, как за её спиной снова прозвучал голос Блейза:
— Сегодня со мной дежурит Филч, не попадись ему на глаза, когда будешь возвращаться. И, к слову, — младшая Уизли развернулась, когда парень сделал слишком долгую паузу, — мне это больше не нравится.
Она бы и не поняла о чем он, если бы тот слегка не потряс перед собой сверкающей бутылкой, скривившись.
Ей нечего было ответить, а он ответа и не ждал, так что, пожав плечами, Блейз Забини просто развернулся и ушел, оставив Джинни, совершенно обескураженную, смотреть вслед его удаляющейся фигуре.
Что это, черт возьми, было?
***
Ночной Хогвартс казался Блейзу Забини особенным местом. В такие моменты, как этот, когда он бродил по темным коридорам школы с бутылкой огневиски в руках, каждый камень в кладке замка, каждый портрет, каждая лестница, — всё казалось ему наполненным чем-то настоящим, комфортным. Пожалуй, он мог бы даже сказать, что любит эту школу. Но такие мысли посещали его весьма редко. Раньше он нечасто выбирался из подземелий после отбоя, только с Малфоем, когда тот выходил на патрулирование (впрочем, едва ли они занимались патрулированием, скорее пользовались возможностью иногда, когда то было необходимо, выпивать вне стен гостиной своего факультета и разговаривать без лишних ушей). Теперь же, будучи единогласно избранным старостой факультета Слизерин, Блейз на вполне законных основаниях получил возможность покидать подземелья после отбоя, исключительно в предписанные дни, чего было достаточно. Вышагивая по первому этажу, Забини думал о том, что впереди его ждет ещё один год в стенах школы. И, честно признаться, не знал, как именно к этому относиться, потому что было только второе сентября, а он уже ощущал, как постепенно, но неумолимо начинает съезжать с катушек. А всё вокруг, казалось, оставалось на своих местах: пары, которые начнутся по расписанию с понедельника, отбор в команду по квиддичу и кучка новоиспеченных первокурсников, снующих по коридорам в дневное время (тех, кто был на первом курсе в прошлом году, вернулось немного, по понятным причинам, но вместе с новенькими их получилось нужное количество). Но Блейз точно знал, что ничего уже прежним не было. Видел это в глазах людей вокруг. В том, как вели себя первокурсники прошлого года, попавшие под раздачу в утолении извращенных желаний «преподавателей», как отличались они от тех, кто только пришел в эту школу — разница в год, которая, казалось, образовала между ними бесконечную непреодолимую пропасть. Забини помнил, каким был на своих младших курсах, и ему становилось совершенно ясно — у двенадцатилетних детей в глазах не должно быть столько боли и страха. То, что у них отняли их беззаботность, потушили огонь восхищения волшебством, сломали им детство, — казалось ему ужасающе несправедливым. Война не должна была так с ними обойтись. Пусть итальянец и не считал себя никогда приверженцем истинного добра и напускной благодетели, поскольку к таким никогда не относился, у него было свое понимание правильного. И то, что он видел теперь вокруг себя — таковым не являлось. Всё теперь было неправильным. Что касалось старших курсов… Как притвориться теперь им всем, кто прошел долгий путь в стенах этой школы, что все по-прежнему? Нормально ли это — вернуться к прежней жизни и стараться делать вид, будто не замечают, что их ряды поредели, не придавая значения тому, скольких однокурсников, друзей больше никогда не будет рядом? Как забыть прошлый год? Нужно ли забывать? В буквальном смысле Блейз Забини никого близкого в этой войне не лишился. Но каждый день, начиная с того момента, когда приехал в Малфой Мэнор в августе, видел, как постепенно угасало всё живое в глазах его друга. И брюнет чувствовал, как угасают те же самые искры и в его собственных глазах. Война не убила их, предоставив последствиям возможность медленно разрушать их сломленные души. Мучительное наказание за неправильно сделанный выбор. И никто ведь не спросит, было ли у них вообще право выбирать. За своими рассуждениями парень не заметил, как добрался до отдаленной части замка. Здесь, казалось, было темнее, чем везде, где ему пришлось пройти до этого, несмотря на просачивающийся сквозь открытые места лунный свет и люмос, отдающий синеватым светом на конце его волшебной палочки. Энергия этого места будто придавливала к полу, сжимала внутренности, словно пропуская что-то темное через легкие при каждом вдохе. И было так тихо. Место таило в себе смерть. Блейз не сразу понял, что в ушах отдается едва различимое осторожное дыхание, но, расслышав, повернул голову чуть вправо, в сторону исходящего звука, и увидел силуэт сидящей на ступеньках девушки, рыжие волосы которой переливались в лунном сиянии. Она была повернута спиной, слегка ссутуленная, будто на плечах её лежит невидимый груз. Он не видел её лица, но совершенно точно знал, кто перед ним. — Уизли? — отдалось эхом в разрушенной тишине башни. Плечи девушки напряглись, но та ни на секунду не дрогнула. Как на неё похоже. — Забини… «Даже не повернулась», — подумал Блейз, усмехнувшись. Какова была вероятность, что узнает по голосу? Ему казалось, ничтожно малая. — Забини, — вторил брюнет ей, утвердительно. — Что ты тут делаешь? — спросила рыжеволосая, все еще не повернув головы. Её словно пригвоздило к месту. Так что он подошел сам, встав прямо перед ней и нацепив ухмылочку, попутно стирая с лица следы всех прошлых рассуждений. — Это я должен спросить тебя о том, что ты здесь делаешь? Не помню, чтобы тебя назначали старостой, а обычным студентам запрещено шастать по коридорам после отбоя, — немного ядовито, в своем привычном слизеринском стиле, потому что нужно держать планку. — Ты прав. Полагаю, у тебя есть основания доложить об этом, — ответ Блейза удивил, но парень не подал вида. — Есть, — согласился. — Тогда вперед, можешь воспользоваться этим, а я пока посижу здесь. Забини позволил себе взглянуть на девушку так пристально впервые с момента, как оказался здесь. Джинни Уизли, не подняв головы, сидела и смотрела в одну точку в стене напротив неё. Черты знакомого лица были всё те же, что и раньше, но что-то казалось ему неправильным в ней, неестественным. Отрешенность съедала всё остальное в её взгляде, делая его пустым. Словно в этот момент она была так глубоко в себе, что едва ли замечала его присутствие, отвечая на автомате. Так и продолжалось, пока в один момент, совершенно неожиданно, резко дернув плечами, она не поднялась с места. И тут же в глазах рыжеволосой снова заиграли прежние, знакомые ему эмоции. Девушка было хотела сказать ему, как он раздражает её своим присутствием, нарушая её***
Когда дверь, ведущая в гостиную Гриффиндора захлопнулась, она наконец-то смогла выдохнуть, мысленно вырисовывая галочку напротив пункта «не попасться на глаза Аргусу Филчу». Та ещё задачка, честно говоря. В гостиной факультета было тепло. И, вдохнув поглубже, она почувствовала запах всевозможных сладостей, что любили студенты поедать здесь, собираясь вечерами. Кажется, сегодня были посиделки, которые она пропустила. Немного постояв, прислонившись к двери и разглядывая, как оранжевые отблески, выглядывающие из камина, бегают по бордово-золотым стенам, Джинни вдруг поняла, что в гостиной всё еще кто-то есть. Едва ли кто-то из гриффиндорцев позволил бы себе оставить камин зажженным, уходя спать. Так что Джинни прошла вперед, вглядываясь в окружающую её обстановку, окутанную тусклым светом камина. В затемненном углу, в кресле, что было напротив окна, она разглядела его: — Гарри. Парень вздрогнул, на миг дезориентированный, но быстро понял, кто его окликнул и в какую сторону смотреть. — Джинни, это ты, — выдохнул с облегчением, словно… — Я ждал тебя. В гостиной повисло неловкое молчание нарушаемое потрескиванием дров в камине, пока Гарри снова не начал говорить. — В смысле, я видел, как ты выходила отсюда, и тебя не было на наших вечерних посиделках, а потом Гермиона сказала, что ты так и не появилась в спальнях и что ты будто была чем-то взволнована, — бесконечный поток слов был прерван шумным выдохом девушки, — Джинни, я… — парень осекся, — Я переживал. Мы все переживали. Раз, два, три… Держи себя в руках, Джинни. — Правда? — фыркнула рыжеволосая. — Так ты переживал? Или «мы переживали»? Тонкие женские пальцы вырисовывали кавычки в воздухе, когда Гарри вышел из тени, приближаясь. И Джинни Уизли честно хотела сделать шаг назад, но не смогла — так и осталась стоять недвижимо, пока он двигался к ней, отбирая каждым своим шагом всю её гордость. — Джинни, я, — сделал он акцент на этом слове, заглядывая ей в глаза и продолжая приближаться, — беспокоюсь о тебе, потому что… И когда между ними оставалось чуть меньше метра, девушка вытянула руку перед собой, останавливая его, мысленно поблагодарив себя за то, что наложила на руки сильное согревающее перед входом в гостиную Гриффиндор. Они не поднимали эту тему прежде, но, казалось, время пришло. — «Потому что» что, Гарри? — она очень старалась скрыть нотки отчаянной боли в голосе. — Ты бросил меня. Бросил. Ты расстался со мной тогда, после смерти Дамблдора, и я это поняла. Ты поцеловал меня в Норе после этого, давая надежду. И я ждала тебя. Всё то время, что ты боролся за мир, я ждала тебя здесь. Я сходила с ума, пока ты не появился в этих стенах, целый, живой. И мне ничего больше не было нужно. И я думала… Голос Джинни надломился, а в глазах неприятно защипало, но она поклялась себе сдержаться и договорить. — Я думала, что после всего… Я надеялась, что мы будем вместе, что ты вернешься ко мне. Но ты не пришел. Тебя не было. Ты бросил меня, когда я нуждалась в тебе больше всего на свете. Всё, что я получила в итоге, это «приободряющее», — горькая усмешка слетела с её губ, — объятие по приезде к нам в дом в августе и дежурный вопрос о том, как мои дела, а теперь ты говоришь что переживаешь и беспокоишься обо мне, потому что я ушла из гребаной гостиной на несколько часов?! Под конец своей пламенной речи рыжеволосая выдохнула, позволяя раздражению разлиться по венам. Она отметила про себя, что, пожалуй, тон её голоса был слишком высоким, что означало, что их могли услышать. Но как же ей было это безразлично. И когда Джинни посмотрела на него, всё внутри неё замерло. Лицо Гарри выражало собой смесь тупой отчаянной боли и бесконечного чувства вины. Он стоял напротив неё и выглядел так, будто был в ответе за весь ужас, творившийся в мире, и раскаивался за него. Девушке даже на несколько секунд показалось, что в его глазах стояли слёзы, когда огонёк из камина пробежался по его лицу. Они так и стояли напротив друг друга, вглядываясь, пытаясь понять, что говорить и что делать дальше. Первым пришел в себя Гарри. — Я боялся той боли, что ты испытывала. Чувствовал свою вину за случившееся и думал, что ты тоже будешь винить меня. И мне казалось, что, быть может, тебе нужно немного времени без меня. Я надеялся, что однажды смогу посмотреть тебе в глаза и не увидеть осуждения, но не знал как смотреть на тебя вовсе. Мне было так больно и страшно, что я просто не понимал, что делать дальше. И я сожалею. Джинни, я сожалею об этом всей своей душой. Если бы я только… — Если бы тебе только хватило смелости посмотреть мне в глаза хоть на секунду, ты бы увидел, как был мне нужен. — Прости, Джинни, — перехватив тонкую руку, упершуюся ему в грудь, парень поцеловал её костяшки, нежно, едва касаясь, одну за другой, — Я надеюсь, однажды мы сможем пойти дальше. Надеюсь, что когда-то у нас получится. Я так сожалею обо всём… С губ младшей Уизли слетел рваный, практически неуловимый выдох. И она была достаточно честной перед собой, поскольку смогла признать, что, как бы ни злилась на него в эту самую секунду, ей нравилось каждое прикосновение его губ к её коже. Но она должна была взять себя в руки, несмотря на непомерное желание снова броситься в его объятия. — Гарри, — аккуратно забирая свою руку из его хватки, проговорила девушка, — Пора идти спать. Вздохнув немного обреченно, парень отступил на шаг назад: — Да, конечно. Доброй ночи, Джинни. — Доброй ночи, Гарри Поттер, — ответила девушка, стараясь выдавить из себя приободряющую улыбку. И уже находясь у лестниц, ведущих в спальни девочек, шёпотом добавила, — Я тоже надеюсь. И ушла, оставив гриффиндорца стоять посреди гостиной, освещенной лишь угасающим огнем камина. В эту ночь Джинни Уизли почувствовала огонёк зарождающейся надежды внутри неё. Сердце отчаянно тянулось к Гарри. И то, что они наконец-то смогли поговорить, будто успокаивало что-то внутри неё, пусть и не спасало от той бури, что не давала ей подолгу сомкнуть глаза перед сном и встать с постели по утрам. Выхватив с тумбы усыпляющее зелье и осушив его, девушка откинулась на подушки, позволяя себе прикрыть глаза. Поток бушующих мыслей словно начал замедляться. Фиолетовая жидкость разливалась по телу, усмиряя тревогу. Джинни знала, что ей нужно немного поспать. Она так сильно этого хотела. И когда уже, как ей казалось, все мысли улеглись в её голове, позволяя получить желаемое, промелькнула ещё одна, последняя, будоража внутренности. — О, Уизли, брось. Не тебе судить о постоянстве. Блейз Забини, его издевательская ухмылка и затянувшаяся пауза. — И верности. Зачем он об этом вспомнил?
