Чешуя под кожей

      Ядовитые щупальца страха проникали в самые потаённые уголки разума, плещась горячей кровью на задворках сознания, мельтеша бликами пылающих уличных фонарей на периферии зрения, подкашивая ноги хлынувшим в мышцы адреналином. Но я всё же толкнула дверь таверны так осторожно, словно труп Делифины должен быть ожить и закончить начатое.       Дерево дверной ручки под ладонью было липким — не от крови даже, а от чужого, векового жира, впитанного в доски сотнями чужих рук, и всё равно мне показалось, что я оставляю на двери отпечаток преступления, как клеймо. Сквозняк, рванувший изнутри, ударил в лицо запахом кислого эля, дыма и… железа. Запах железа всегда приходит первым. Запах крови не спрашивает, готова ли ты, он просто есть.       Таверна встретила меня тишиной, такой плотной, что в ней можно было утонуть, как в зыбучем песке, если сделать шаг не туда. Я ждала шёпота, ругани, звона кружек, хриплого смеха — чего угодно, что подтвердило бы: мир ещё держится за обычное. Но воздух стоял недвижно, будто кто-то вырезал отсюда саму жизнь и забыл закрыть за собой дверь. Я сделала шаг — и доска под сапогом ответила не привычным скрипом, а влажным всхлипом. Слишком мягко. Слишком поздно. В полумраке, переломленном пляской огня в очаге, лежали тела. Не одно, не два — как будто сама таверна решила вдруг стать братской могилой для тех, кто не успел придумать себе оправдание.       У стойки валялся перевёрнутый табурет, рядом — чашка, из которой ещё тянулся тонкий ободок пара, и это было хуже всего: тепло, упрямо остающееся здесь, словно насмешка. Мужчина за барной стойкой — тот, что всегда морщился от моих вопросов и слишком пристально смотрел на Стига, — распластался у бочонка, руки его были вытянуты так, будто он пытался удержать в руках не собственные кишки, а убегающий воздух. Кто-то успел закатить ему глаза, и белки смотрели в потолок, не моргая, не веря. А в углу… старик-пьяница, вечный, как грязь на сапогах, который, казалось, переживёт Алдуина и всё вокруг, — сидел так же, как и всегда, спиной к стене, только теперь его голова была чуть набок, будто он наконец-то задремал, и только стрела, торчащая из черепа, как чужая мысль, вбитая насильно, делала этот сон окончательным.              Меня качнуло. Ноги мятежно подкосились, и я ухватилась за ближайший стол, не понимая, чьё это решение — моё или страха. На мгновение мир сузился до дерева под пальцами и до пульса в висках. Сердце колотилось так, словно пыталось выбить меня изнутри, заставить бежать, раствориться в ночи, стать чем угодно, только не той, кто сейчас стоит среди мёртвых.       Где…?       Я судорожно огляделась, и взгляд сам собой прилип к тёмной полосе на полу. Кровь. Не брызги — не случайность. Дорожка. Тянущаяся из-за дверцы, ведущей к комнатам, словно кто-то провёл линию, по которой мне предлагалось дойти до конца и посмотреть, насколько глубоко я уже провалилась. Линия крови от трупа. Видела её раньше — ещё минуту назад в собственной голове, когда бегством пыталась исправить сделанное. Теперь она была настоящей.       Ступая так осторожно, будто пол мог разверзнуться подо мной, я пошла по следу. Липкое под подошвами, холодное по спине. На лестнице кровь цеплялась за щели между досками, как за спасение. На верхней площадке она становилась гуще, темнее, будто ночь сама впитывала её. И там, где должен был быть закрытый, неприметный участок стены, который никто не замечает, пока не знает — там зиял проём. Тайная комната Делифины была открыта.       Свет факела с первого этажа сюда почти не доходил, и всё же я видела силуэты. Два. Один — высокий, широкоплечий, знакомый до боли и до нежности, которую я так глупо, так поздно в себе признала. Стиг стоял у входа, словно заслоняя его собой — будто мог своим телом удержать то, что уже случилось. Его рыжие волосы, обычно живые, почти дерзкие, сейчас падали чуть иначе, и на лице застыли не ярость и не холод — нечто страшнее: усталое понимание, которое приходит к тем, кто слишком много видел, чтобы удивляться, и слишком мало мог изменить, чтобы не бояться. Я поймала его взгляд — янтарный, как застывшая смола, и в нём дрогнуло что-то, будто он на миг увидел меня не как спутницу, не как девушку, к которой тянется сердце, а как ту самую грань, за которой уже не всегда остаёшься человеком.       Но он не сделал шаг назад. Не поднял руку. Не выхватил меч. Только губы чуть дрогнули — так, как дрожит тонкая линия на воде перед тем, как её разрезает камень.       — Ты… — голос мой сорвался на шёпот, потому что громче здесь было невозможно. Громче — означало бы признать всё, а я ещё цеплялась за иллюзию, что можно назвать всё просто ошибкой. Стиг медленно вдохнул. Я увидела, как напряглись его скулы, как потемнела тень под глазами, как вяло дрогнула жилка на шее. Он выглядел так, будто всю ночь держал на плечах небо, как мировой великан, и оно всё равно рухнуло.       — Я знал, что ты вернёшься, — сказал он, и эти слова были не упрёком, а приговором самой себе. — Потому что ты… не можешь иначе.       Его «ты» было таким человеческим, что я почти сорвалась — почти побежала к нему, как к последней точке опоры. Но тогда я увидела второго. Мужчина стоял чуть в стороне — в полутени, словно сам выбирал, насколько себя показать. Он был красив той нечеловеческой, тревожной красотой, от которой тело сначала хочет приблизиться, а потом — отступить. Заострённые уши, как у эльфов, длинные волосы почти красного оттенка, струящиеся по плечам, и глаза… не просто голубые — холодные, как горный лёд, в котором на мгновение застряло пламя. На его лице, ближе к виску и вдоль скулы, под факельным светом мелькнула тонкая, почти незаметная чешуя — как если бы кожа помнила другую форму и не всегда успевала притворяться. Я узнала его не разумом — тем, что ещё пытается держать меня в порядке, — а чем-то древним, сидящим глубоко под рёбрами.       Одавинг.       Имя вспыхнуло во мне, как искра, и вместе с ним — ощущение крыла, накрывающего сверху, когда ветер готов разорвать тебя на части. Партурнакс… Он вновь не оставил меня одну. Даже когда я сама себя оставила. Одавинг чуть наклонил голову, и это движение было слишком точным, слишком драконьим: как делает тот, кто привык оценивать добычу, угрозу, истину.       — Dii… — тихо, почти неразличимо сорвалось с его губ, и звучание Драконьего языка обожгло воздух. Не приказ, не угроза — отметка. Узнавание. Я сглотнула. В горле было сухо, как будто я проглотила пепел.       — Это… — я оглянулась вниз, на лестницу, туда, где лежали мёртвые, и слова рассыпались. — Это из-за неё?       Делифина. Делифина, которая знала. Делифина, которая пришла ко мне во сне, как и её нож. Делифина, от которой осталась дорожка крови и пустота там, где должен был быть труп.       Стиг медленно отвёл взгляд в сторону тайной комнаты. Там, в темноте, я различила смятые карты, рассыпанные бумаги, стеллаж с книгами, какие-то записи — и на полу, у порога, странный след: не кровь, а как будто… копоть? Сажа? Чёрная полоска, будто кто-то обжёг дерево. Одавинг шагнул вперёд — не громко, не угрожающе, просто так, как двигается тот, кто не сомневается в своём праве быть здесь. И я вдруг поняла, что всё это — не просто резня в таверне, не просто след Делифины. Это — ответ. Цепь, которую кто-то дёрнул с другого конца.       — Она подняла руку на тебя, — сказал он, и голос его был человеческим, но в нём звенела сталь высоты. — И подняла руку на то, что принадлежит… не ей.       «Принадлежит». Слово отозвалось внутри чем-то неприятным. Я не была вещью. Я не хотела быть вещью. Но всё равно часть меня, та, что знала запах ветра над горой, понимала: у драконов своя логика. Своя верность. Своя жестокая нежность. Стиг посмотрел на меня снова. В янтаре его глаз блеснуло что-то влажное — не слёзы, нет, он не из тех, кто легко их показывает. Скорее — боль, которой уже некуда деваться.       — Они пришли, пока ты… — он замолчал, будто не мог сказать «ушла», будто это слово было лезвием. — Пока тебя не было.       Я почувствовала, как проваливаюсь в себя, как ледяное понимание расправляет внутри когти.       — Это из-за меня, — прошептала я. — Из-за того, кто я. Я превратилась в монстра.       Одавинг не опроверг. Драконы не утешают так, как люди.       — Из-за того, что ты жива, — ответил он ровно. — И из-за того, что ты выбираешь.       Стиг сделал шаг — наконец-то. Не к комнате. Ко мне. И между нами, на расстоянии вытянутой руки, остановился, словно боялся, что если прикоснётся, я рассыплюсь, как пепел древесины.       — Посмотри на меня, — сказал он тихо. — Не на кровь. Не на тела. На меня.       Я подняла глаза — и в этот момент весь мир сжался до его лица: до напряжения в уголках губ, до тонкой тени клыков, которые он всегда прятал, до огня в янтаре, который сейчас был не хищным, а… бережным.       — Я не боюсь тебя, — произнёс он, будто вбивал в меня эти слова, как гвозди в доску, чтобы они держались. — Но я боюсь того, что ты сделаешь с собой.       И я вдруг поняла, что плачу уже не тихо — по-настоящему. Без силы, без гордости, без попытки удержать лицо. Слёзы текли горячо, и в них было всё: страх, вина, привязанность, которую я слишком долго держала под замком, и ужас от того, что, кажется, замок давно сорван.       Одавинг наблюдал молча, как наблюдает древнее существо за короткой человеческой бурей. Потом чуть повернул голову в сторону тайной комнаты.       — Там то, что ты должна увидеть, — сказал он. — Делифина не просто напала. И те, кто пришёл отомстить на неё… не остановятся.       Стиг не отводил от меня взгляда.       — Я с тобой, — коротко сказал он.       Тайная комната зияла тьмой, и тьма смотрела на меня в ответ.       Я сделала вдох — и шагнула к порогу, чувствуя, как за спиной стоят двое: человек, который выбрал меня, и дракон, который охраняет меня по просьбе того, чьё имя я никогда не произнесу без внутреннего дрожания. А где-то внизу, среди мёртвых, продолжал тлеть очаг — словно сердце таверны, упрямо не желающее понять, что этой ночью оно больше никого не согреет.       Руки Стига сомкнулись вокруг меня так резко, словно он боялся, что я снова исчезну — растворюсь в воздухе, как утренний туман над холодной водой. Я не успела даже вдохнуть, как его ладони уже нашли мою спину, плечи, затылок — удерживая, проверяя реальность, убеждаясь, что это не очередной сон, где все заканчивается слишком быстро.       — Тирра… — выдохнул он, и моё имя прозвучало у него в горле так, будто он держал его там всю ночь, не позволяя себе произнести. Я почувствовала, как он дрожит — едва заметно, почти стыдливо, как дрожит человек, который слишком долго держал себя в кулаке и вдруг ослабил хватку. И прежде, чем я успела сказать хоть слово, Стиг нетерпеливо наклонился и поцеловал меня в щёку — коротко, горячо, почти больно. Не нежность ради нежности, а подтверждение. Метка живого. — Я рядом, — сказал он глухо, будто слова мешали ему дышать. — Всегда. Слышишь? Даже если ты сама… даже если ты решишь, что справишься сама.       От этого «всегда» у меня что-то ломко щёлкнуло внутри, как трещина в льду. Я на секунду закрыла глаза — не потому что хотела спрятаться, а потому что иначе не выдержала бы его взгляд. Я подняла лицо — и увидела Одавинга уже ближе. Он стоял спокойно, слишком спокойно, как будто мёртвые внизу были всего лишь вынужденной мерой, а не концом чьих-то жизней. Человеческий облик сидел на нём странно — словно хорошо сшитый плащ, который всё равно не скрывает крылья. Заострённые уши, длинные почти красные волосы, холодный свет в голубых глазах… и эта багровая чешуя, вспыхивающая на скуле, когда пламя факела дёргалось. Я поймала себя на том, что смотрю на него слишком внимательно. Слишком… с интересом. Не тем смыслом, который бывает к красивым мужчинам, а тем, который бывает к загадке: к метафорам, скрытым под словами, к силе, скрытой под кожей. Одавинг заметил. И, кажется, не опешил.       — Ты ищешь ответ в моем лице, — произнёс он ровно. — Но ответ — в тебе. В самом факте твоего существования.       Я нахмурилась, чувствуя, как Стиг неохотно отпускает меня — ровно настолько, чтобы я могла дышать, но не настолько, чтобы он перестал быть моим якорем.       — Что ты хочешь сказать? — голос вышел хриплым. Вины во рту было больше, чем слюны.       Одавинг чуть наклонил голову.       — После твоего появления в Нирне порядок вещей изменился. Не люди почувствовали это первыми. Мы. Древние драконы. Те, кто помнит мир до того, как он стал таким… хрупким. Время снова потекло иначе. И то, что было заперто в нас веками, стало возвращаться. Мы вспомнили способность принимать облик смертных. Ради выживания. Ради того, что надвигается.       Моё сердце неприятно сжалось. Всё «надвигающееся» в моей жизни почему-то всегда пахло кровью.       — Значит… я причина? — прошептала я.       — Ты — ключ, — ответил он. — И замок тоже.       Стиг снова придвинулся ближе — будто ему хотелось перекрыть моё пространство от чужих формулировок.       — Хорошо, — коротко сказал он, глядя на Одавинга так, как смотрят на опасность: не моргая. — Ключ. Замок. Пророчества. Но что нам делать сейчас?       Его взгляд снова соскользнул ко мне — тревожно, почти болезненно, будто он каждый миг ждал, что я сбегу снова или начну исчезать изнутри. И в этом взгляде было слишком много невысказанного, слишком много того, что он чувствовал ещё с самого начала, но держал на расстоянии из страха сломать. Одавинг кивнул на тайную комнату.       — Сначала — увидеть, что скрывала Делифина.       Мы вошли, и комната оказалась теснее, чем я представляла, но плотнее — как моя голова, набитая навязчивыми идеями. Стеллажи под потолок, свитки, книги, карты. Метки на стенах. Символы. Воск. Пыль. И запах — сухой, бумажный, с чем-то острым, будто здесь слишком долго держали ненависть и она впиталась в дерево. На столе лежали документы, разложенные в каком-то сумасшедшем порядке, понятном только тому, кто этим жил. Я наклонилась, пробежала глазами строчки — и внутри всё похолодело: «Возрождение Клинков». «Восстановление ордена». «Охота». Слова были аккуратные, как будто речь шла о списке покупок. А смысл — как нож под ребро. Делифина не просто боялась драконов. Она хотела вернуть миру привычную ей ось: человек — охотник, дракон — добыча. И ради этого она была готова начать заново, снова разжечь костёр ненависти, снова выстроить людей в строй, снова дать им цель, которая оправдает любой ужас.       — Она не остановилась бы, — тихо сказал Стиг за моей спиной.       Я кивнула, не доверяя голосу. В груди стояла тяжесть — не жалость к Делифине, нет. Жалость к миру, который снова готов был повторить то, что уже один раз чуть не уничтожило всех. Одавинг молчал, но я чувствовала его внимание — как холодный свет его синих глаз.       В углу стоял сундук. На вид обычный — такой можно встретить в любой таверне, в любом доме Скайрима, в любой комнате, где кто-то хранит важное. Но Одавинг вдруг остановился у него так, будто это не дерево и железо, а живое существо. Его пальцы — человеческие, длинные — легли на крышку. Он замер на мгновение, словно прислушиваясь не ушами, а чем-то глубже.       — Здесь, — произнёс он тихо. — Я чувствую камень.       Стиг напрягся от непонимания.       — Камень?       Одавинг одним движением открыл сундук. Сухой скрип железных петель прозвучал в тишине громче, чем должен был. Внутри — среди тряпья, каких-то мелочей, пергаментов — лежал он. Драконий камень. Сначала я увидела лишь странный гладкий осколок — тёмный, почти чёрный, будто ночное стекло обсидиана. Потом факел дрогнул, и по поверхности вспыхнул рисунок: линии, символы, метки. Карта. Не человеческая, не «географическая» — живая. Как сеть, натянутая под землёй.       — Это… — я осторожно протянула руку, но не коснулась. Мне показалось, что камень дышит.       Одавинг поднял его, и на секунду чешуя на его лице вспыхнула ярче, будто камень узнал своего.       — Места захоронений, — сказал он. — Там, где спят другие. Древние. Те, кого Алдуин хотел бы поднять первым.       Стиг шагнул ближе, не сводя с меня взгляда — как будто боялся, что один вид этого камня причинит мне боль.       — И что нам с этим делать? — спросил он, но вопрос был не столько к Одавингу, сколько к судьбе. — Хочешь сказать, что это очередная ловушка? Что нас ведут? Что всё уже решено?       Его янтарные глаза на секунду потемнели. И я вдруг увидела ясно: он действительно с самого начала чувствовал ко мне не просто привязанность. Он пытался сделать это чувство безопасным — называл «плечом», «путём», «предназначением» — но сердце не слушается формулировок. Сердце выбирает раньше, чем разум успевает придумать оправдание. Стиг действительно за меня переживал.       Одавинг посмотрел на нас обоих. В его голубых глазах не было сочувствия — только знание.       — Это не ловушка, — произнёс он. — Это — ваш план.       Слова легли на комнату, как снег на горячий уголь: тихо — и сразу тяжело.       — Значит, мы остановим Алдуина… — я не узнала собственный голос. — Только если…       Одавинг кивнул.       — Только если вы успеете раньше. Он будет поднимать своих. Вы должны поднять тех, кто лежит в земле — до него. И они встанут не рядом с ним. — Он повернул голову ко мне, и в этом движении было что-то очень древнее, почти ритуальное.       — Они встанут на твою сторону, Тирра.       У меня перехватило дыхание.       — На мою… почему?       Одавинг ответил просто, как будто это было очевидно, как законы неба:       — Потому что ты — кровь Партурнакса. Потому что ты — та, кто соединяет. Потому что в тебе есть то, чего нет в Алдуине: выбор… и сила двух миров.       Стиг тихо, почти невольно, снова коснулся моей щеки — тем местом, куда только что поцеловал, как будто хотел стереть с неё ужас и оставить там только тепло.       — Значит, — сказал он, не отрывая от меня взгляда, — мы идём к могилам драконов.       И в его голосе прозвучало то самое «мы», которое держит мир на месте, когда всё вокруг рушится. Одавинг сжал камень в ладони — и символы на нём вспыхнули ярче, как будто на карте загорелись точки.       — Да, — произнёс он. — И вы будете идти быстро. Потому что Алдуин уже начал ритуал.       В ту наполненную кровью и смогом ночь, Одавинг шмыгнул в чащу леса, а потом юрко взлетел из-за крон пушистых деревьев уже в облике дракона с намереньем помочь замести следы убийства мстивших за гибель Делифины ривервудцев. А умерла ли она? От тела осталась лишь дорожка плазмы и следы гари. Он без зазрения совести бросил шар из огня на таверну «Спящий великан», поджигая старое сено крыши, поднимая на уши дремавших от скуки стражников, и в эту разразившуюся огненную бурю мы со Стигом сбежали на лошадях, подгоняя Герду и Бьёрна, истошно ржавших от охватившего страха и шума. Колосья сухой травы, меж которой запрятались следы льда и снега, хлестали рыжие ноги наших скакунов, и Драконорождённый неожиданно затормозил лошадей подле незаметного, но приятного глазу охотничьего домика.       Мне казалось, что пламя преследует нас, что оно тянется к нам нитями света, жадно, как взгляд судьи. Но Стиг держался уверенно, и эта уверенность была единственным, что удерживало меня от того, чтобы сорваться в истерику и начать бежать без смысла, без направления, лишь бы не слышать собственную кровь, пульсирующую в ушах. Домик и правда был незаметный — с первого взгляда ничтожный, как случайный камень у дороги, но в его очертаниях было что-то упрямо живое. Низкая крыша, на которой лежали клочья сухого мха, маленькие окна, замазанные копотью и временем, крыльцо, будто вырезанное из самой земли. Он смотрел на нас, как старый зверь: настороженно, но без злобы, если входить правильно.       Стиг спрыгнул с седла первым — слишком ловко для того, кто весь вечер держался на нервах, и я увидела, как его плечи наконец-то опали, будто он позволил себе выдохнуть только сейчас, в тени чужого дома.       — Заходи, Тирра, — сказал он тихо, почти буднично, но в этой фразе было больше обещания, чем в любых громких клятвах. — Это дом моего друга. Он охотник. Бывает здесь редко… а если и бывает — то не сегодня.       Он повернулся ко мне, и в свете редких звёзд его янтарные глаза блеснули так, будто в них отражалось небо, полное расколотых огней. Рыжие волосы прилипли к вискам от пота и дыма, и на секунду он показался мне не тем сильным, опасным, уверенным человеком, которого я знала, а кем-то ближе — живым. Слишком живым, чтобы быть просто спутником по дороге.       Я сползла с седла, привязала Герду, и руки мои дрожали. Не от холода — от того, что холод уже сидел внутри. Мне казалось, что нас найдут. Что вот-вот из леса выйдут люди с факелами, что загремят железом доспехи, что раздастся крик: «Она!» — и всё снова станет опасным, как петля на шее.       — Нас найдут, — выдохнула я, и голос прозвучал чужим. — Найдут по следу. По крови. По…       По мне.       Я замолчала, потому что имя Делифины стояло в горле, как кость. Оно не хотело выходить. Оно хотело остаться и резать изнутри. Довакин не стал спорить. Не сказал «нет». Он сделал другое — шагнул ближе, настолько, что я почувствовала тепло его тела сквозь одежду, сквозь ночь, сквозь собственный страх, что грозил превратить меня в моё второе обличье.       — Слушай меня, — сказал он низко, и в этих словах не было приказа — только просьба. — Сейчас это не важно.       — Как не важно? — у меня сорвалось почти зло. — Там… там люди. Там мёртвые. И я… я…       «Я воткнула в неё нож.»       «Я не знаю, умерла ли она.»       «Я не знаю, кто я теперь.»       Я не смогла сказать ни одну из этих фраз, потому что каждую из них хотелось вырвать из себя с мясом. Стиг поднял руку и коснулся моего лица так осторожно, будто боялся оставить на коже синяк. Пальцами — по щеке, по виску, по линии челюсти. Это было не лаской ради ласки. Это было чем-то значимым. Он словно проверял, что я ещё здесь, что я не распалась на куски, что мне можно помочь удержаться.       — Ты жива, — произнёс он тихо. — И я тоже. Значит, мы всё ещё можем всё изменить. — Его большой палец прошёлся по моей скуле, смахивая слезу, которую я даже не заметила. И я ненавидела себя за то, что от этого прикосновения мне стало легче. Ненавидела — и одновременно цеплялась за это, как утопающий цепляется за край лодки. — Ты не монстр, Тирра, — сказал он, и на секунду в голосе мелькнуло что-то усталое, почти старое. — Монстр бы не вернулся. Монстр бы не плакал.       Я хотела возразить, но он не дал мне времени. Его пальцы скользнули к моему подбородку, приподняли лицо — не резко, не властно, а так, как будто он делал это тысячу раз в своей голове и только сейчас позволил себе в реальности. И поцеловал меня. Сначала совсем легко — как знак, как печать, которую ставят на горячую восковую каплю, чтобы запомнить: это наше. Потом чуть увереннее — аккуратно, но с тем самым нетерпением, которое я почувствовала ещё там, в комнате горящей таверны: не желание взять, а желание удержать. Напомнить мне о связи, которая существует, даже если мир вокруг рушится. Я ответила не сразу. А потом — так, будто это был последний шанс вспомнить, что я не одна. Когда он отстранился, его лоб на мгновение коснулся моего — и это было интимнее, чем поцелуй.       — Обещаю, — прошептал он. — Мы справимся.       Слово «точно» он не произнёс. Потому что «точно» — слишком страшное и предрешающее. Но оно всё равно было между нами, как лёд, спрятанный в моей коже. Что-то произойдёт. Моя древняя душа чувствовала это всеми спрятанными лоскутами чешуи. Он отпустил меня и первым поднялся на крыльцо. Дверь поддалась после короткого толчка — дом будто узнал его, хотя не мог знать, но позволил войти. Я вошла следом, закрывая за собой ночь, полную дыма, тревоги, чужих криков и сожаления. Внутри было темно, но не мертво. Дом пах жилым — сухими травами, которые растут только на склонах гор, древесной смолой, старой кожей. Запах был такой, что у меня защипало глаза: не потому что он резкий, а потому что он был настоящим, домашним, тем самым, которого я не ожидала встретить после аромата бойни.       На потолочных балках висели пучки высушенных растений — я узнала горноцвет, лаванду Скайрима, какие-то колючие стебли, похожие на снеговую ягоду, и травы, которые растут только на суровом северном ветру. Они отдавали горечью и чистотой одновременно, как воздух на вершине, где лёгкие болят от холода, но полёт уже не страшен. У стены стоял узкий стол, на нём — нож, точильный камень, связка стрел. В углу — аккуратная полка с банками, где в мутном стекле темнели настойки и сушёные грибы. Кровать — маленькая, с грубой шерстяной простынёй, пахнущей костром и временем. И всё это — так просто, так по-человечески, что мне стало страшно: будто я попала в чужую нормальную жизнь и принесла сюда свою грязь.       Стиг двигался по дому уверенно, будто бывал здесь сотню раз. Он снял плащ, повесил на крюк, как будто мы пришли не спасаться от погони, а просто переждать непогоду. Его спокойствие было почти неприличным на фоне того, что творилось за стенами, но именно оно и спасало. Он подошёл к камину — старому, каменному, с чёрной пастью, где ещё оставалась зола. Достал из-под полена кресало, сухие щепки, как будто заранее знал, где что лежит. В темноте его лицо освещалось редкими вспышками, и я ловила себя на том, что смотрю на него так, словно он единственный реальный в комнате. Огонь вспыхнул не сразу. Сначала — тонкая искра, потом — робкое пламя, потом — уверенный треск. И когда в камине разгорелось пламя, он заполнил дом мягким светом, который не требовал ничего, кроме того, чтобы им наслаждаться. Тепло стало подкрадываться к пальцам, к коленям, к груди. Но внутри всё равно оставалась ледяная дырка — там, где было имя Делифины и остальных мною убитых, а ещё, обязательно, дорожка плазмы и следы гари.       Норд, словно чувствуя, что я проваливаюсь в мысли, обернулся. Его янтарный взгляд задержался на мне — долгий, внимательный, тревожный.       — Садись ближе, — сказал он спокойно. — Ты дрожишь.       — Я не дрожу, — попыталась соврать я, но голос дрогнул вместе со мной. Довакин усмехнулся едва заметно — не весело, а тепло, как будто не хотел давить.       — Конечно, — тихо сказал он и протянул руку. — Иди сюда, Тирра.       Собственноручно высветленные дома волосы запечатлелись белым цветом в новом мире навсегда, а их спутавшиеся пряди прилипли к вспотевшему от близости костра лицу. И хотя подаренный Довакином плащ из медвежьей шерсти остался валятся на трухлом деревяном стуле, я ощущала в теле жар — не присущий ледяному дракону, стоило оказаться ближе к полувампиру. Казалось, такая тяга к теплу — ему ни к чему, но он пытался создать ауру уюта всеми силами, всем нутром чувствуя мою вину и внутренние стенания, хотя пластичный человеческий мозг постепенно привыкал к жестокости северных земель — тут другие правила, а нежность карается звонким металлом меча.       Но в Стиге было что-то ещё, помимо давившего на плечи опыта, что пробуждало внутри не противоречия, а первобытную тягу, ту, которая навалилась на меня ещё в той злосчастной таверне. Что бы не осталось от воздыхательницы Клинков, она меня больше не достанет. Не тут, на этом ковре, что соткали чьи-то умелые руки из плотных ниток, не под тяжелой, но поддерживающей рукой Драконорождённого, что умостился рядом со мной на полу, расслабленно созерцая блики огня, что плясали в моих светлых кристалликах. Он уставился ещё внимательнее, когда я стала рассматривать кусок обсидиана, на котором рассматривался особенно густой участок захоронений, смыкавшийся квадратом. Нужно было добраться туда как можно быстрее, но что-то неведомое двигало мной в тот миг, наполненный мнимым безразличием и рефлекторной тягой.       Не давая мужчине вновь поддерживающе воскликнуть, я впилась своими губами в его — немного прохладные и опасные из-за контрастируя выпиравших клыков, напоминавших о таком же двойственном нутре. Он был бесспорно прав — нас связывало пророчество, этот мир и общая цель, но было что-то ещё, тугим узлом затягивавшееся ниже живота.       — Хочешь запечатлеть миг спокойствия? — Он меня не узнавал. — До этого ты избегала подобных эмоций. Что-то изменилось, и теперь я могу прикоснуться к тебе бесстыднее, чем просто к подруге? — На лице Довакина застыла раскосая улыбка, а тени на моем лице обрели заговорщицкий вид, стоило ему умело поддеть пуговицы моей рубахи, что ещё пахла ароматами Йоррваскра.       — Да, я просто кое-что поняла. Когда-то я бы удивилась, что в Скайриме всё подлежит такой спешке. Даже женитьба. Но теперь я поняла суть. Одавинг прав — мир действительно стал очень хрупким. С тобой мне спокойно, почти, как дома. Я бы хотела сберечь этот момент. — Я разоткровенничалась, как-то стыдливо, пытаясь поймать остатки гордости. Но мужчина всё и без слов понял, хотя в бледном даже при свете пламени лице читалось много всего такого, что страшно было копать.       — Судя по твоим формулировкам, ты либо хочешь, чтобы мы поженились, либо прощаешься. — Он бы ошарашил меня своим предположением, но были в нём толики правды, — слишком много ждало на кону. Слишком чётко на плече ощущалась когтистая рука Алдуина, и я даже могла поклясться, что разок завидела его долговязый чёрный силуэт за широкой спиной Стига, в том угле дома, где сушился сухоцвет. Он готовился к нападению, следил, предчувствовал. Знал каждый мой шаг.       — А что бы ты сделал, будь на мне амулет Мары? — прошептала норду на ухо, касаясь щекой колючей растительности на его лице. Он не опешил, лишь удовлетворенно выдохнул, рисуя чудаковатые рисунки под моей майкой, липшей к коже.       — Поверь, я бы сделал всё возможное, чтобы ты была довольна, — мужчина протянул мне в шею, когда его острый нос впился в сосуд под моим подбородком, вдыхая аромат копоти, холода и горных вершин.       — Считай, у тебя появился шанс.       Он не был уверен, что с ним разговаривала прежняя я — Мира, уже давно Тирра вышла на первый план, перекрывая взгляд жертвы чем-то диким, что синевой плескалось в прозрачных глазах, как местные водопады. Едва контролируя вспыхнувшие желания, он даже не пытался совладать с собой — на кону было общее удовольствие, а в первую очередь — он мог познать ласку, что почти забыл, сношаясь месяцами исключительно с чувством бесконечного долга. Намёк был понят, и непривычен, учитывая недавнее зрелище из трупов и криков охотившейся на Одавинга стражи. Стиг также боялся, вдруг за его нежными и будоражившими поглаживаниями я буду представлять длинные утонченные пальцы красного ящера — вместо его грубых, натруженных, что мозолями стирались о рукояти тяжелых мечей. Его голова очистилась от назойливых раздумий лишь стоило мне расстегнуть несколько пуговиц на его льняной рубахе, и прощупать под плотной тканью твердый, натруженный, закаленный боями живот, стелясь вдоль него рукой вниз, прямо туда, где под поясом из тугих брюк пряталось запретное доселе желание.       Наша слюна смешалась и соединилась прозрачной нитью, когда он отпрянул, чтобы вызволить из-под моего белья грудь, и целовал её со всей нежностью, лишенной извращений порно-фильмов из моего мира. Стиг двигался щепетильно и аккуратно, несколько раз переспрашивая, всё ли в порядке, стягивая с меня тёплые брюки, и обнаженную кожу тут же обдал жар его собственного тела и очага подле ковра, на котором мы нелепо извивались вместо уютной, но маленькой кровати. Сосуды и синие вены на его бледной коже пульсировали от перенапряжения, а наостренные клики пару раз царапнули внутреннюю часть бедра, напоминая о личине своего владельца. Всем драконьим слухом я слышала, как размеренно билось его сердце, в отличие от моей тарабанившей сердечной мышцы, что норовила стереть рёбра в порошок. Может, поэтому он так беспокоился о происходившем, — боялся, я пожалею, но я была уверена, пожалею только если подавлю в себе то, что зародилось между нами незримой искрой, что никогда не ощущалась ни к одному мужчине в моей прошлой жизни.       Это было что-то новое, что-то нужное, важное до такой степени, что хотелось до хруста в тазу сжаться вокруг его торса. Он миловидно оттянул ластовицу моих трусов в бок, и его накрыло вожделенное желание попробовать влажные складки на вкус, но он провёл по моей промежности пальцами, и я едва сдержала томный выдох, стоило его фалангам совсем немного проникнуть внутрь лона. Пару мгновений и спокойных движений, и он получил одобрение, завидев его в моих прикрытых глазах и сбившемся дыхании. И вошёл с безумием и нежностью, что отпечаталась на его лице и движениях. Едва осознавая происходящее, я вцепилась в его спину ногтями, ковыряя полупрозрачную кожу, и это лишь забавляло Довакина, осторожно наращивавшего темп. С его собственного горла срывались сладострастные звуки, похожие на урчание большого и мягкого зверя. Возбуждение от ритмичных движений в узких складках, распиравших живот, было настолько накалено, что я знала — никто из нас не продержится на фоне этих неприличных хлюпающих звуков долго. Сдержатся было невозможно, и настигший оргазм электрическим разрядом прошиб всё тело, останавливаясь в глотке, из которой вырвался томный стон, что сложился в имя любовника. Совсем мало толчков прошло до того, как мужчина рыкнул звонче и будоража воображение следом.       — Теперь мы точно обязаны поженится, — он прогудел самодовольно, плюхаясь на спину, светлые волосы расползлись по ковру, а пояс прикрывал кусок ковра, в который мы замотались вместо пледа. Я хихикнула, не в силах разобрать сарказм прозвучал или серьезные намерения, потому что мне было не до этого. Стоило сердцебиению утихнуть, а последним каплям удовольствия покинуть чертоги разума, как сковывающий холод и пепельный взор снова прикоснулся к моей душе. Я ощущала, грядет что-то такое, от чего не спрятаться даже за широкой мускулатурой Стига.       Фо Кра Дин…       Я ударила крыльями по толстой почве, расположившись внутри квадрата из захоронений, выдохнув слова силы. Превращение по желанию давалось мне намного легче. После проведенной ночи с Довакином в моих внутренностях теплились остатки удовольствия, и что-то ещё, словно мужчина оставил после себя не только следы от клыков и желания. Он восхищенно наблюдал из-за валуна, прикрытый чёрной мантией, и янтарные глаза светились миловидно на свету поднимавшегося солнца. Слова силы были услышаны раньше, чем я успела осознать вокруг себя несколько зияющих силуэтов. Это были наделённые шармом и средневековой привлекательностью мужчины в сверкающих чешуйчатых латах. Драконы в человеческом облике — четыре воина склонились предо мной на колено, от их нутра сочилась благодарность, давно погребённая сила и сияющее драконье благородство.       И эти четверо, склонившиеся на колено, выглядели так, будто вышли из старой саги, которую рассказывают у костра с пониженным голосом, боясь разбудить что-то в ночи. Чешуйчатые латы ловили рассвет и отражали его тысячью холодных искр. Линии их лиц были слишком чёткими, слишком правильными — как у тех, кого создавали не для того, чтобы стареть в тёплой постели. На скулах у одного пробегала тонкая полоска луски, у другого — по шее, будто человеческая кожа просто не успевала держать форму до конца. Их красота была не мягкой, а опасной, как блеск лезвия.       Довакин покинул укрытие, когда разбушевавшаяся почва успокоилась и осел песок, и он смотрел на меня так, будто видел сразу обе мои формы — женщину и дракона — и не отказывался ни от одной.       Четверо молчали, но молчание было не пустым. Оно было наполнено — благодарностью, признанием, этой странной драконьей этикой, где поклон не унижает, а подтверждает порядок. Под моими когтями земля пульсировала, как жила под кожей, и руны по периметру квадрата захоронений — древние метки, чьи смыслы давно забыли люди — светились, будто их только что написали. Первый из мужчин поднял голову. Его волосы были тёмные, почти чёрные, заплетённые назад, как у викингов; глаза — стальные, с едва заметным золотым кольцом у зрачка. Он смотрел на меня не как на ту, которой можно восхищаться, и не как на дракона, которого надо бояться. Он смотрел так, как смотрят на необратимое.       — Dii Lein… — произнёс он низко, и слова Драконьего языка прокатились по камням, как далёкий гром. — Его дочь.       От этого «дочь» у меня внутри что-то дрогнуло. Не от гордости. От боли. Партурнакс… его имя стояло где-то за ребрами, как осколок, который нельзя вынуть без крови. Второй — светловолосый, с острыми, почти эльфийскими чертами, — опустил взгляд, будто признавая, что моё право здесь выше. Третий, рыжеватый, с тонкой улыбкой, которая могла бы быть человеческой, если бы не тень клыков, положил ладонь на грудь — жест, странно благородный. Четвёртый молчал дольше остальных, и молчание его было тяжелее: он выглядел старше, будто рассвет отражался в нём иначе, не в латах, а в самой глубине его естества. Я выдохнула, и пар поднялся из ноздрей — в моём драконьем облике это было почти смешно, почти естественно.       — Встаньте, — сказала я. Голос мой, усиленный горлом и силой, прокатился над курганами. — Мне не нужен поклон. Мне нужны… вы.       Они поднялись одновременно, как единый механизм. И это было пугающе красиво — четыре фигуры, в которых человеческая стать лишь маскировала хищную, крылатую сущность.       — Мы спали, — произнёс первый, тот, кто узнал во мне потомка Партурнакса. — Спали, пока наши кости не зазвенели. Пока слово силы не пробило землю. Пока наша кровь не вернула память.       Его взгляд задержался на рунах, а потом вернулся ко мне.       — Ты — зов. Ты — причина, по которой мир снова помнит, как говорить.       Ты — ошибка. Ты — погибель.       Чёрное зарево осенило почву и зрение, когда ужасающе легко четыре воина рассеялись в пыль, превратившись в пепел, и нагрянул гром и грохот, и разразилось небо зияющем вихрем и пробившей облачную гладь каймой. Удар его массивного крыла откинул Довакина в сторону, не успел тот крикнуть и часть слова силы, и непроходимая стена из камней и песка создала изоляцию — в которой осталась лишь я в облике морозного дракона — дочери — попаданки в другой мир — и Он. Алдуин расплылся острым силуэтом, длинные уши сверкали смолью, а на бледном лице светилось кровавое месиво раскосых алых глаз.       — Значит, таким путём ты решила пойти… — Его корабельный низкий голос плавно мазнул драконий слух. Взлетать не удавалось, всей сутью ощущалось насколько большую силу он взрастил за такое короткое время — белые крылья словно приклеились к почве. — Что ж, поглощая души в Совнгарде, бороздя измерения и смотря вдаль времен — я многое понял. Ты — больше не инструмент. Ты — обуза, что помешает мне править во многих из сценариев. Осталось только исправить твою самую большую ошибку — появление в Нирне.       Он плотно стоял на земле, буря не колыхала его ни на толику, только странное садистское безумие начертилось тотчас на точеном лице, а из воздуха материализовался острый кинжал, высеченный точно из драконьих костей.       — Благодари нашего общего друга Одавинга за это оружие. Не так легко было добыть рог Партурнакса, чтобы его выковать. Но только так можно тебя убить. Плоть к плоти. Кость от костей. — Слова Алдуина подкосили горечью, страхом, предательством и осознанием гораздо сильнее, чем его намерения и вид заостренного лезвия.       Полный зубов рот приоткрылся в немом крике, и я потеряла дар речи в облике дракона, потеряла нить «пророчества» и всего, что якобы было мне уготовано. Даже мысли о Стиге плавно расплылись в червоточине ужаса. Он приплыл ко мне неведомой тенью. Точка захоронений была прописанной рунами ловушкой. Я ощутила, как кинжал грузно вошел в мою плотную, чешуйчатую кожу, как замерло время вокруг в вакууме ожидания, а я ничего не могла сделать, ведь словно снова оказалась под тяжестью упавшей охотничьей сети, укреплённой грузами. Я слышала — Довакин кричал, словно ощущал мою боль на невесомом уровне, пытался пробиться сквозь заслон — а моё тело начало рассыпаться, разлагаться, расщепляться — так попавший в атмосферу метеорит. Лезвие коснулось сердца так резко, что боль даже не успела доплыть до сознания, — лишь одно движение — я смотрю вниз — от тела остаются осколки, я не превращаюсь в человека, лишь душу и плоть куда-то уносит. Но делаю последнее, собирая по крупицам остатки сил, что ещё держались за некогда фэнтезийный мир — цепляюсь за покрытую смоляными волосами голову — сжимаю зубы так крепко, что чувствую крошево из костей меж зубов и на языке. А потом пелена падает на взор, хотя в зубах всё ещё ощущается чужая оболочка — всё теряет значение, как в мареве наркотического сна.       В недрах рёбер тревожно толкнулось сердце — и я очнулась судорожно, распахивая слипшиеся веки, и сразу перекатилась на бок — знатно проблевалась, замечая на бетоне кровь и ошметки мяса, что вынырнули из моего желудка. Бетон? Я болезненно приподнимаюсь на локтях, мир рисуется вокруг неспешно, но постепенно возвращает краски какого-то переулка. Рубаха прилипла к груди месивом из засохшей крови и плазмы, — стрельнувшее жжение в грудной клетке невыносимо возвращает реальность бытия. Лишь через пару топорных мгновений и движений, я нащупала на себе кровоточившую рану, а другой рукой — чье-то тело, увидев которое, я опешила и отпрыгнула, забыв о зияющей в теле дыре. Молодой мужчина со стелящимися чёрными волосами принял неестественную, бездыханную позу совсем рядом, а на смоляном одеянии застыли остатки борьбы. Держатся долго не удавалось: истощенное сознание и потеря крови отняли у меня последние остатки понимания и сил держатся на плаву, со страхом и нехотя я плавно закрыла веки, поддаваясь поглощающему спокойствию.       В ту ночь в пластиковые окна мощно тарабанил ливень, когда я проснулась в начищенной до блеска, но такой знакомой местной больнице. Видеть родителей было невыносимо — не то радостно, не то непривычно страшно. На меня напали в переулке, пырнули ножом, а что случилось с виновником — следствие пока умалчивает. Нежная ладонь мамы легла на порозовевшую щеку. Значит, всё пережитое со мной было лишь сном, спровоцированным искусственной комой? Нос забился соплями, а из глаз хлынула горечь и слезы, но я не стала объяснять родителям — почему, ссылаясь на боль. Но боль была глубоко внутри — потеря. Не Скайрима — не только его. Части себя. И Стига.       В то утро я прогуливалась по внутреннему двору, рассматривая цветущие бутоны роз, однажды порезавшись о шипы, что напоминали мне вампирские зубы. В то утро статный мужчина с рыжей бородой наблюдал за мной из-за ворот лечебницы. В его жёлтом взгляде плясали блики восходящего солнца. Как в тот последний миг, когда я их видела. Из-под воротника рубашки вынырнули рыжие волосы с белыми прядями, а вытянутое лицо исказила раскосая клыкастая улыбка. Мир смотрел на нас свысока в своем могущественном отдалении, и он всегда будет сходится в единой точке — притягивать то, что должно быть вместе. Даже если одна важная история закончилась, за ней всегда последует новая глава.