All That Remains — Все, что осталось.

Маринетт Дюпен-Чен поставила крест на Адриане Агресте. Так она решила по крайней мере, приложив для этого все необходимые усилия и сделав все, что от нее требовалось (по словам ее мамы и бабушки, очень мудрых женщин), но успеха в этом так и не достигла. Где-то глубоко внутри своего подросткового романтического сердца она верила, что так и умрет в печали и одиночестве, вздыхая над фотографиями Адриана с его детьми, внуками и правнуками, пока окончательно не зачахнет, как и ее бедное разбитое сердце. И все же, несмотря на свои ожидания, Маринетт была в порядке. Ну, в относительном. У нее и без Адриана было достаточно проблем, тянущих ее на дно, но каким облегчением было бы вычеркнуть из списка хоть одну проблему, добавляя ей уверенности в сопротивлении другим неприятностям. Правда, облегчение малость спало, когда Маринетт осознала, что в ее сломанном сердце легко, словно сорняки в потрескавшемся тротуаре, могут прорасти новые чувства. А чувствовать подобное снова она не хотела, пока не хотела. Но с каких пор судьба учитывала желания Маринетт? После нескольких мимолетных влюбленностей, которые, к счастью, не зашли слишком далеко и которые были вовсе не похожи на те страшные чувства, к которым она и сама еще не была готова, оставался только один парень, имевший на нее такое же влияние, как и Адриан. И пусть рядом с ним она периодически нервничала и волновалась, даже так он не вызывал у нее тех невыносимых сомнений и тревог, которые она испытывала при разговоре с Адрианом. Наверное, это потому что Лука сделал все возможное, чтобы она не сомневалась в его чувствах к ней. Пережить отказ гораздо проще, когда ты знаешь, что он чертовски маловероятен. Проще, но все равно нелегко. Если она хотела какого-то развития, ей нужно было самой пойти ему навстречу. Лука знал о ее чувствах к другому, и этого было достаточно, чтобы он не делал лишних движений в ее сторону, правда, при этом ничто не мешало ему заботиться о ней. Его обычный репертуар прикосновений не менялся: легкое касание рукой ее талии, чтобы поддержать ее или дать понять, что он отходит; рука, готовая поймать ее; и, конечно, запатентованное плечо поддержки от Луки Куффена. Но никогда, никогда он не заходил дальше установленных границ, если этого не делала первой она. И даже когда она сама пересекала рамки, он всегда отвечал ей взаимностью. Если она брала его за руку, его пальцы крепко сжимали ее. Если она прислонялась к нему, он обнимал ее. Если она зарывалась лицом в его грудь, он обнимал ее: слегка, если больше она не двигалась, и крепче, если она прижималась к нему. Маринетт никогда не представляла такой любви, пока Лука не показал ей ее. Бескорыстную и непритязательную, такую честную, нежно уважительную и присутствующую ровно настолько, насколько ты хочешь сама, пока ты сама не заглянешь в его глаза. Потому что каждый раз, стоило ей только пересечься с ним взглядом, она чувствовала всю глубину этих чувств каждой косточкой тела, независимо от того, хотел он сам этого или нет. Определенно, если бы она поцеловала его, он бы ответил на ее поцелуй. Поэтому она не переживала о поиске правильных слов. Ей нужен был только правильный момент. К сожалению, Маринетт не умела находить правильного момента. Она придумывала план за планом, все сильнее усложняя их, лишь бы получить правильный момент с Адрианом, и каждый раз ничего не получалось. И если Адриан еще мог оценить затраченные усилия и понять всю драму ситуации, то Лука был более сдержанным, и она даже не знала, что именно ей нужно учесть для создания идеального момента с ним, не говоря уж о том, как в итоге ей поступить. Она знала, что для этого нужна она сама, он, возможно еще его гитара, но что еще? И спросить у девочек она не могла. Лука предпочитал, чтобы это оставалось между ними, не включая никого постороннего. Ведь так? Маринетт часто задумывалась, думал ли он вообще о «моменте» и как представлял его. Спонтанным. Естественным. Легким. Да. Его момент включал в себя все те вещи, в которых Маринетт была ужасна, — за исключением того времени, когда она была с Лукой. Тихое мгновение между делом, незапланированная атмосфера под мягким освещением и слова от самого сердца, не требующие ответа. Скорее утверждение, чем признание в любви. Нежное, но не лишенное страсти. Ей нужно было так много оправданий. — Ты сегодня слишком задумчивая. Маринетт подскочила. — Прости, — улыбнулся ей Лука. — Просто интересно, о чем ты думаешь, если вдруг захочешь поделиться. Он не добавил слов, что все будет в порядке, если она этого не хочет. Он слишком часто повторял эти слова раньше, чтобы она запомнила. Маринетт уставилась на быстро темнеющее небо сквозь окно «Либерти», размышляя над тем, как провернуть все, не выдав себя. Лука был проницателен и догадлив, он быстро узнает правду, если она даст ему хоть малейший намек. И это, кстати, решило бы ее проблему, но он заслуживал лучшего. — Действуй спонтанно, — пробормотала она и тут же надулась, расслышав тихий смех Луки. — Спонтанно действуют немного не так, знаешь ли, — подразнил он ее. Маринетт надулась еще сильнее. — Ох, Маринетт, — вздохнул он с улыбкой, откладывая гитару в сторону — молчаливое приглашение придвинуться к нему, если только она пожелает. А она хотела, очень хотела, поэтому она пересела поближе к нему. Он приподнял руку, и она нырнула под нее, прижавшись к нему боком и устроившись с ногами на диване. — Сегодня ты выглядишь более счастливой, — заметил Лука. — Меня это радует. Маринетт лишь хмыкнула в знак согласия, все еще размышляя. — Могу я спросить, что именно ты хочешь сделать спонтанно? — добавил он, и ей захотелось стукнуть его за смех в его голосе. — Нет, — коротко парировала она. — Ладно-ладно, — усмехнулся он. — Прости. Маринетт приподнялась и повернулась к нему лицом. Рука Луки сместилась с ее плеча на талию при этом, и он взглянул на нее со смесью любопытства и терпения, вероятно, думая, что она собирается снова рассказать ему о своих проблемах. Он ошибался. Может Маринетт и не была сильна в подборе романтического момента, но она была хороша в мести, и она собиралась отомстить ему за то, что он ее дразнил. Она тоже могла действовать спонтанно. Маринетт поддалась к нему лицом и одной рукой схватила его за ворот футболки, чтобы притянуть его ближе, и поцеловала. Быстро, неловко ударившись губами об его, не держа его за лицо, не смотря ему в глаза, не шевеля губами, но шаг был сделан, и это имело значение, пусть она все равно оставалась такой… такой Маринетт. О боже, о чем она только думала? Лука выглядел удивленным, на его щеках проступил еле заметный румянец. — Спасибо тебе, — пробормотал он, робко улыбаясь. Маринетт почувствовала, как ее лицо заливает краска, и она тут же уткнулась ему в толстовку с тихим писком. Она чувствовала себя такой глупой, некомпетентной и маленькой… Она ощутила, как грудь Луки начала мягко двигаться, когда он сделал один медленный глубокий вдох, затем еще один. Черт, он думал, что делать. Она закусила губу и зажмурилась, не решаясь поднять взгляд. Медленно его рука сжалась на ее талии, и он сделал еще один вдох. После чего она почувствовала, как он нежно скользит пальцами по ее спине вверх и зарывается ими ей в волосы, нежно перебирая их. Это было приятно, и она в итоге немного расслабилась. Осознав это, он слегка коснулся ее шеи, не давя, но давая понять, что он ждет, чтобы она подняла на него глаза. — Маринетт? — тихо позвал он. Его голос прозвучал слишком хрипло, и он поспешил прочистить горло. Маринетт сделала глубокий вдох и отодвинулась, чтобы взглянуть на него, полная решимости довести дело до конца, даже если в итоге умрет от смущения. — Прости, — начал он. — Просто я не хотел ошибиться или увидеть больше, чем этого хотела ты, я… «Ох, Лука», — подумала она, обхватив его лицо ладонями и посмотрев ему в глаза. Чтобы он там не говорил, его голос сорвался, вместо слов с его губ сорвался слабый стон, когда Маринетт снова его поцеловала, уже нежнее, чем в первый раз, но так же быстро, все еще не набравшись достаточно храбрости. Они оторвались друг от друга ненадолго, чтобы перевести дух, и он снова поцеловал ее, чуть ли не заставляя забыть о дыхании. Единственное, на что Маринетт была способна, это хвататься за ткань его толстовки, пока Лука целовал ее снова и снова. Целовал мягко и нежно, оставаясь все тем же Лукой, но при этом было что-то этакое в том, как он прижимал ее к себе, прерывисто дыша, закрыв глаза буквально за мгновение до того, как у нее внутри все затрепетало. Лука прижался лбом к ее лбу, и в его выдохе прозвучало что-то типа «наконец-то». Но «наконец-то» не в смысле «наконец-то ты разобралась с чувствами», а в смысле «я хотел сделать это уже целую вечность», и от этого в груди Маринетт разлилась чистая радость, а не чувство вины. Она прижалась к нему, опустив голову ему на плечо, и почувствовала, как он обхватил ее, крепко сжимая без привычной осторожности. Лука словно укутал ее собой, и, пусть она не могла видеть его лица, она знала, что он счастлив. И это она сделала его счастливым. Маринетт улыбнулась, широко и ярко. Лука не мог этого увидеть, но наверняка почувствовал, так как она почувствовала, как он усмехнулся, наверняка осознав, насколько счастливой теперь была и Маринетт.