Много лет спустя

Рука сама тянется к непривычно яркой пряди. В подсознании это золото накладывается на другой образ — платина и алебастр. Фитц хмурится, отгоняя воспоминание, и сталкивается в кошачьими глазами. Шут явно смеётся над ним, и только сейчас Фитц понимает, в каком положении замер - рука около щеки, пальцы заправляют прядь Шута за ухо. На лице того проскальзывает ухмылка, и за полсекунды до того как Шут начинает двигаться, Фитц понимает, что тот что-то задумал. Губы Шута касаются руки Фитца. На них расцветает игривая улыбка — её Фитц уже видел, видел как она искажает лицо Шута, когда он говорил очередной каламбур перед публикой. Все тело содрогается, дёргается куда-то назад в кресло. Почему-то становится очень жарко. Косой взгляд на Шута заставляет задыхаться — тот облизывает губы, смотрит исподлобья вызывающе, мягкий свет камина заставляет золото переливаться в волосах, а алкоголь красными пятнами оставляет следы на бронзовой коже. Фитц некстати вспоминает. "Когда я вспоминаю как ты был красив...", сбитчивые признания Шута, тоску после долгой разлуки, то отчаяние в словах. Не сейчас, думает Фитц. Не в этот вечер. — Любимый, чего ты так отшатываешься? Или я не мил больше тебе стал? — Успокойся, Шут. — внезапно севший голос. — Тебе не нравится, Любимый? — Шут наклоняется к нему, его лицо оказывается слишком близко. Дыхание щекочет щеки и шею, хочется чтобы Шут наклонился ещё ближе и... Грёбаный... Шут со своими шуточками. Фитц чувствует как щеки и уши горят, и он хмурится сильнее. — Не надо, Шут. Тот внезапно становится серьезным, поджимает губы. Садится на свое кресло ровно и как будто тень злости к себе скользит где-то глубоко в глазах. Не на Фитца. На себя самого. Что-то замирает между ними — тишина с несказанными словами, с несделанными поступками (и сделанными тоже — серебряная тень от них хранится на их руках, и совсем невидимая — на губах). Фитц молча идет к своей постели, разрывая мгновение. Просыпаться от кошмаров Фитц привык, но в этот раз все по другому — будит его не боль, а шепот Шута. — Эй, Фитц, Фитц Чивэл, Фитци, Любимый мой, просыпайся. Просыпайся, да, давай, правильно, не нужно оставаться там, там страшно, лучше здесь со мной, верно? Умница. А то ты даже меня разбудил. На восстановление дыхания требуется много времени, на осознание происходящего ещё больше. Шут смотрит взволнованно, и в голове Фитца проскальзывает, что он увидел ещё одну открытую рану, что Фитц снова показал ему кусочек своей души. Ничего, думает Фитц. Это же его Шут. Ему можно. Его Шут, его шут, его Шут — замыкается в голове. Фитц смотрит на золотого человека, ангела, сидящего около его кровати. Закрывает глаза. — Я пойду? — Спрашивает Шут. — Останься. Пожалуйста. — Хорошо. Фитц пока спит, цепляется за Шута, как утопающий за доску в море. Нет ничего странного чтобы просыпаться рядом друг с другом — они так спали в походе — и хотя это смущает, глубоко внутри что-то отзывается правильностью происходящего. Шут просыпается первым, выныривает из кровати и готовит кофе, а Фитц лишь немногим позже. Идёт умываться к реке. Волк скользит где-то рядом, видимо чувствует смятение брата. — Если бы мы стали стаей, все было намного легче. — Избавь меня от своих мыслей, друг — Вы не братья. Не... Как называется это у людей... Не друзья. — Нет. Не друзья, — соглашается Фитц, смотря в водную гладь. Волк многозначительно молчит. Фитц его понимает. Возвращается он домой глубоко в мыслях, и замирает на пороге — сосредоточенный Шут за столом, хмурые глаза, почти вырезанная деревянная игрушка. Руки тонко выполняют резьбу, волосы лезут на лоб, язык чуть высунут от старательности. Шут так прекрасен в этом мгновении, что Фитц еле слышно подходит ближе, останавливается позади. Наклоняется над плечом, долго просто смотрит за отточенными движениями руки, но не сдерживается. Снова. Кладет руки на плечи, утыкается носом в волосы, задерживает дыхание на секунду. Сердце стучит как сумасшедшее. Поддается чему-то внутри, когда целует где-то за ухом. Замирает, вдыхает запах-без-запаха, ждёт реакции. Шут утыкается, напрягается. Молчит. — Я не Старлинг. Я не прихожу и не стану приходить только для секса. Я не стану удовлетворять твои потребности которые тобой движат. — наконец холодно говорит он. Фитц сжимает зубы. Он сам виноват, сам когда-то акцентировал вопрос различия любви, сам говорил что секс и любовь это разное, сам говорил что Шут не интересует его. Он сам виноват в этом недоверии, поэтому лишь поворачивает Шута к себе лицом, смотрит в глаза. — Дело не в этом. Я не прошу у тебя заниматься со мной этим, я просто... Просто... — Фитц смотрит умоляюще. — В прошлый раз, ты говорил, что любишь меня «не так». — Прости. Прости, прости, Шут, я был дураком, ладно? Я много чего понял за эти пятнадцать лет, я был таким глупым. Фитц протягивает руку к Шуту, приглашая взять её. Тот осторожно сжимает ее в своей. — Ты так много говорил, что я это твой смысл жизни, ты говорил что любишь меня, ты так много делал, а я дурак. — искренне говорит Фитц, поднимает руку Шута и целует тыльную часть ладони. Смотрит почти жалобно, так... Шут не выдерживает, наклоняется и прижимается своим лбом к чужому. Прикрывает глаза. — Скажи это. Скажи, чтобы я поверил. — Я тебя люблю, Шут. Я готов отдать за тебя жизнь. Шут улыбается, открывает глаза и наконец касается так давно любимых губ.