Хороший

– Раздевайся и ложись. Лицом вниз, колени согни. Голос у Птицы такой, что нельзя не подчиниться, тем более для такого как Тряпка. Строгий, но с ноткой горячего обещания. Паренёк снимает одежду, аккуратно вешает на спинку стула и заползает на кровать, тут же принимая указанную позу. Птица довольно прикрывает глаза. Серёжа в такой ситуации точно бы призывно изогнулся, сверкнул синим взглядом, а Тряпка послушный и мягкий как воск – лепи что захочется. И сегодня у Птицы настроение видеть именно покорность. Он тоже залезает на прогнувшуюся под весом двоих кровать и поглаживает юношу вдоль позвоночника, оценивающе любуясь телом. Тонкая, почти прозрачная светлая кожа с россыпью золотых веснушек и мраморным узором вен, сладкий запах фруктового шампуня от длинных медных волос, которые так и хочется погладить. Да и кто ему запретит. С Тряпкой ему всегда можно было делать что угодно, пусть и не сразу стало понятно, что трахать его намного приятнее, чем пугать. Птица зарывается когтистой пятернёй в рыжие пряди, нежно прочёсывает и тянет, жмурясь от удовольствия. Волосы у Тряпки мягкие как шёлк, их всегда приятно трогать, и не менее приятно чувствовать, как он дрожит под рукой. – Тише, тише, маленький... Я не обижу. Точно не сегодня. Голос льётся мурлычуще, патокой ложится на слух. Тряпка не видит, но слышит, как пернатый хищно улыбается, а потом и чувствует эту улыбку кожей, когда он покрывает плечи россыпью лёгких поцелуев. Птице нравится, что он боится, а ему нравится, что бояться можно, что его лёгкий, будоражащий нервы страх приятен, а значит, приятен и он сам. Птица волнующе опасный. Но Тряпка верит его обещанию не навредить, ворон хитрит иногда, но не врёт. Медленные поглаживания по спине успокаивают и расслабляют, а касания когтей только посылают приятную дрожь. Птица, видя, что парень уже готов, перемещается между его чуть расставленных ног, хлопает по бедру, веля развести их сильнее, и выдавливает на руку смазку. – Сейчас ты будешь хорошим птенчиком и впустишь меня. Будешь дёргаться – я перепутаю руки и это окажется у тебя внутри. Понял? Он щёлкнул у Тряпки перед повёрнутым вбок лицом нарочно выпущенными на всю длину когтями, так что тот вздрогнул всем телом и на секунду зажмурился. Они оба знают: не перепутает, и даже нарочно сильного вреда не причинит, но игра в угрозы ещё в прошлые разы оказалась приятна обоим. Тряпка бы ни за что не признался словами, но видно, как у него краснеют кончики ушей и скулы, и как начинает наливаться член. – Д-да... – Умница, малыш. – Птица нежно поцеловал его под лопаткой. – Тогда начинаем. Смазанный палец кружит у входа, обводит складочки, а вторая ладонь царапающе гладит ягодицу, отводя её в сторону. Тряпка честно пытается расслабиться, но пока не выходит. Стыд и возбуждение накатывают внахлёст, и им, как и Птице, совершенно невозможно и не хочется сопротивляться. Первая фаланга входит внутрь – и напряжение уходит как-то само собой. Птица проталкивает палец полностью и урчит, оглаживая изнутри: – Какой хороший. Ты молодец, сладкий, прогнись ещё немного... Он прикасается к члену Тряпки, горячей ладонью почти без нажима гладит вверх и вниз, обнажает и трёт нежную головку – и вдруг натягивает на основание плотное кольцо. – Я ведь знаю, как тебе нравится то, что я буду делать. А мы не хотим закончить слишком рано, правда? Не кончишь, пока я не разрешу. Тряпка судорожно кивает, всё ещё хватая ртом воздух после ласки. Он всегда очень чувствителен к прикосновениям, но с Птицей нервы будто дрожат в напряжении каждую секунду, делая все ощущения в два раза ярче. Птица добавляет смазки, – в воздухе пахнет терпкой вишней, – и медленно вводит второй палец, держа ладонь между чужих лопаток, чтобы считать реакцию. Тряпка всегда сначала молча дёргает спиной, если ему что-то неприятно на грани боли. Заодно можно будет вжать в кровать, не давая брыкаться и мешать их общему удовольствию. Тот хнычет жалобно, но сам подаётся чуть назад, навстречу руке. Пернатый довольно скалится в улыбке. – Какой ты у меня умница. Уже два. Такой узкий для меня, так ждал, ничего с собой не делал. Только мой. Он снова склоняется и целует Тряпку в затылок, чуть прихватив зубами и легко царапая плечо. Для следов ещё рано, но всегда можно подразнить, запустить по телу волну дрожи. – Давай, скажи это. – Твой... Я твой. В груди у Тряпки разливается такое облегчение и тепло, что хочется плакать. Он принадлежит Птице – и, более того, Птице нравится напоминание об этом, нравится им владеть. Он нужен, он ценен и приятен. Пальцы в очередной раз расходятся ножницами, и со следующим толчком вместе с ними медленно входит третий. Тряпка стонет так, что сам пугается того, сколько в голосе всего, что он чувствует. Птица словно впитывает этот стон всей кожей и в награду вновь касается члена, сжимает и двигает кулаком несколько раз, срывая с губ новые звуки. – Расслабься ещё чуть, сладенький. Вот так... Молодец. Какой же хороший, старательный мальчик. Не бойся, ты сможешь, ты всё-всё примешь, такой талантливый... Пальцы гладят упругие стенки, то выходя почти полностью, то погружаясь до костяшек и чуть сгибаясь, чтобы надавить на простату. У Тряпки на спине выступает испарина, Птица чувствует её, потираясь щекой и выцеловывая поясницу. Рука скользит между покрывалом и телом, гладит и пощипывает соски, и Тряпка царапает подушку и кусает почти кровящие уже губы, поскуливая и двигая тазом. Внутри его распирает, он чувствует себя максимально раскрытым и беззащитным, полностью во власти Птицы, и это кажется ему невыносимо прекрасным. Так он на своём месте, такой, каким должен быть, каким быть для него естественно. Птица ускоряет движения рукой и ведёт Тряпке вдоль спины едва выпущенными когтями – и мир теряется за ощущениями. Спина бешено чувствительная, его буквально подбрасывает, стон вырывается пополам с воем, темнеет перед плотно сжатыми веками, а тело вскидывается само. И тут же оказывается вжато обратно в кровать за загривок. Когти впиваются в нежную кожу горла, и Тряпка моментально затихает, пытаясь скрыть даже стук сердца. – Ну что же ты, милый? Забыл, что я тебе обещал в случае неповиновения? Птица наклоняется к самому уху, голос становится ещё более медовым, и от этого жутко. Но он только лижет шею и больно прикусывает выступающий позвонок. – Не пугайся, я же знаю, что ты хороший птенчик и совсем-совсем нечаянно... Тряпка мелко закивал, закусив изнутри щёку. Пернатый, продолжая сладко улыбаться, погладил его скулу тыльной стороной кисти и закончил: – ...И я даже позволю тебе кончить сейчас. Если ты хорошо попросишь. Вот оно, самое вкусное, самое сладкое: Тряпка буквально умирает от стыда – и вскрикивает, когда пальцы внутри снова давят на простату. Птица ускоряет движения и нажимает сильнее. – Птица, пожалуйста... Пожалуйста! – Пожалуйста что? – Можно... Можно я кончу? Затихающий, забитый смущением голос. Он едва не плачет и закусывает предплечье, чтобы отвлечься, а "мучитель" одним движением снимает с его члена кольцо и нежно поглаживает ствол, другой рукой терзая анус всё яростнее. Палец давит на головку и грубовато трёт нежную плоть, а над ухом раздаётся приказ. – Кончай. Тряпка не стонет даже – тихо подвывает и полузадушенно, на дрожащем выдохе сквозь слёзы повторяет: "Птица!", зная, как тот любит, когда он называет его по имени во время оргазма. Выплеснувшись в чужую ладонь (Птица часть растёр ему по коже, часть вытер салфеткой), он обмякает, удерживаемый только рукой, обхватившей под грудью. – Тшш. Всё, ты умница, малыш. Такой послушный, ласковый, отзывчивый. – Птица поднимает его на колени, разворачивает к себе лицом и слизывает с щеки слезинку. – Сладкий. Тряпка ничего не отвечает сначала, а потом будто отмирает и прижимается к оперённой груди, зарывшись в неё лицом и шепча: "Спасибо...". Тонкие руки плотно обвивают Птице талию, и ему ничего не остаётся, как либо сбросить их, что было бы слишком жестоко даже для него, либо обнять Тряпку в ответ, целуя в висок. Вроде слабый совсем, бесполезный – а от этой его мягкости и искренности тепло на сердце. Так и сейчас – льнёт брошенным котёнком, такого только гладить и беречь. И давать понять, что он, как и другие части триумвирата, важен, желанен и заслуживает быть с ними всегда.