Алтарь любви Дазая Осаму

Тонкие пальцы быстро набирают нужную комбинацию цифр на приборной панели, отвечающей за доступ в отсек. По организму детектива медленно расползается отравляющее вещество, любой нормальный человек на его месте уже бежал бы к выходу, более того, этому больше нет никаких препятствий. Любой нормальный человек, но только не Дазай Осаму. Адреналин поджигает кровь, а та и рада вспыхивать, как бензин. Раздаются щелчки замков один за одним, дверь медленно, со скрипом раздвигается, пока оттуда огромной волной прямо из-под потолка льётся наружу вода. Губы искривляются в самодовольной улыбке, пока в карих глазах пируют демоны. Темные волосы быстро намокают от потока льющейся воды, но уж чего Осаму делать не собирается, так это как-то от него прятаться. Семь лет прошло с того момента, когда выжженного дотла мальчишку вновь зажёг яркий огонь рыжих кудрей, очевидно, расчёсываемых хорошо если по праздникам. Сложно было тогда сказать, что это за чувство, но теперь, готовый увидеть смерть своего бывшего напарника и самого личного врага, Дазай с мазохистским наслаждением может сказать, что это была любовь. Всепоглощающая, непрощающая, абсолютная, сжигающая всё на своём пути любовь. Накахара пал её жертвой. Мальчишке просто не повезло оказаться не в то время, не в том месте, стать идеей-фикс не для того человека. Если бы можно было переиграть последние семь лет, Дазай бы оставил всё как есть. Чуя все эти дни был его наваждением и его абсолютной слабостью, а со слабостями бывшего исполнителя портовой мафии научили жестоко и без сожалений расправляться. Они никогда не были друзьями, да и соперничество было, пожалуй, только со стороны Накахары. Это порой даже забавляло, мальчишка, пусть и способный, из трущоб, не факт, что человек, но самый человечный из всех, к кому можно было бы применить это прилагательное. Чуя бесил, разжигал самые низменные желания, заставлял о себе волноваться, напивался так, что нёс глупости, оставаясь безрассудно беззащитным перед Осаму, такой доступный и в той же мере далёкий. Тёмные глаза вампира и полное подчинение Достоевскому заставило вылезти наружу самую черную ревность. Ревности к тому, что эта русская букашка смогла забрать себе огонь жизни Осаму. Ебанутый шизофреник может мнить себя сколько угодно гением, но самым глупым его решение было подумать, что за свою проделку он останется безнаказанным. Федор сжёг все мосты к сохранению своей жизни одним неверно выбранным союзником. Сейчас тело русского мирное, обмокшее, выплыло прямо к ногам детектива, вынуждая того брезгливо поморщиться и оттолкнуть носком ботинка мужчину, словно скучный, мешающий под ногами предмет. Холодная вода равномерно распределяется по коридору, опуская в самом центре помещения бездыханное тело мертвого мафиози. Шляпа того норовит выскользнуть вместе с водой в проём дверей, но Дазай вовремя подхватывает её двумя пальцами, слегка сжимая ткань. Шлёп. Шлёп. Звук ботинок по мокрому полу разносится эхом по зданию, отбиваясь от металлических стен и высоких потолков. На лице брюнета самая что ни на есть садистская ухмылка. Камеры в помещении закоротило от полного затопления и это сейчас как нельзя кстати. Дазай точно не знает, сколько у него времени, но торопить последний момент с единственным в этом мире любимым человеком не хочется. Обмякшее тело утонувшего аккуратно подхватывается на руки. Чуя лёгкий, несмотря на всю скрывающуюся в нём мощь, даже с учётом вымокшей насквозь одежды и заполненных водой легких. Голубые глаза закрыты, а лицо выражает в своей посмертной маске полное спокойствие и расслабленность. Дазай не уверен, что хотел бы сейчас видеть пустой взгляд мертвого возлюбленного, поэтому никак не нарушает покой его выражения. Садится на стол, совсем не беспокоясь о сухости поверхности, поддерживает голову бывшего напарника, осторожно стягивая резинку с наспех собранных рыжих волос. Касается лёгким поцелуем холодных, посиневших губ, легко раздвигает их и, рукой чуть опуская нижнюю челюсть мужчины, проскальзывает языком в рот, полностью наслаждаясь посмертным поцелуем. Чуя такой замечательный, когда не сопротивляется, не пытается пробить солнечное сплетение и даже не возмущается. Если бы он догадывался, чем закончится их с Осаму история, должно быть, сжёг бы себя ещё до их знакомства, но история не знает сослагательного наклонения. Длинные пальцы детектива дрожат от волнения и извращённого предвкушения, но быстро пробегают по пуговицам жилета, оставляя тот расстёгнутым. Чую не хочется отпускать, им хочется наслаждаться. В своей бледности, такой контрастной с ярким пламенем волос, опутавших сожженное сердце ещё семь лет назад, мафиози совершенен. Дазай не уверен, что был бы так же нежен, останься бывший напарник жив. Но сейчас никто не может ему сказать и слова, он готов умереть, если это будет ценой продления этой последней встречи. Дазай никогда не понимал смысла в этих ремнях на теле, учитывая то, что по своему прямому назначению, – для фиксации оружия, – Чуя их никогда не применял. Но свой эстетизм в них присутствовал. Лента-чокер сейчас абсолютно свободно висит на шее, на которой сквозь бледную кожу четко проглядывалась синева вен. Дазай поднимается с места, укладывая туда труп, губами касается скулы, затем шеи, прямо над ремешком, осторожно цепляя пряжку, он всё же снимает украшение, откладывая рядом. А ведь мёртвый Накахара по-своему совершенен: всегда сильный мужчина, взрывающийся от одного неосторожного слова, смертоносное оружие Мори Огайя, сильнейший исполнитель, безрассудный и самоотверженный Чуя, сейчас совсем беззащитный мальчишка, полностью принадлежащий только одному человеку. Рыжие волосы хаотично ниспадают на твёрдую мокрую поверхность. Осаму осторожно убирает их с лица, а затем нащупывает на спине исполнителя пряжку от портупеи. Дальше настаёт очередь белой рубашки, сейчас слишком явно подчеркивающей мощь чужого тела, в красоту которого было вложено много часов в зале. Чуя прекрасен сейчас как никогда. Дазай не верит в богов, но готов молиться на красоту человека перед собой. Сегодня тело на столе – его персональный алтарь. Пуговицы на рубашке разлетаются, обнажая крепкие мышцы. Следом рука скользит по торсу прямиком к ширинке мужчины, простым движением расстегивая её. Карие глаза смотрят с безумной завороженностью, изучая каждый сантиметр, которого касаются руки, разум всё ещё отказывается верить в происходящее. Брюки вместе с обувью бесцеремонно стягиваются с трупа и летят вниз. Дазай шумно выдыхает, чувствуя, как в свободном комбинезоне становится тесно. Он касается талии, приподнимая под спину своего неживого партнера, чтобы вновь прильнуть к его губам, сминая их жадно, нетерпеливо. Плевать, что Накахара не ответит. Чувства Дазая не для взаимности, его любовь совсем другая. Нездоровая, убивающая. Одним бесцеремонным движением партнер оказывается перевернут на живот. Дазай садистски ухмыляется, обхватывая упругие бедра и подтягивая Чую ближе к краю поверхности. Уверенно раздвигает ягодицы, не заботясь о смазке и растяжке: мёртвому похуй на анальные трещины. Последнее задание Чуи – быть абсолютным наслаждением Осаму, и с ним он справляется куда лучше, чем с некоторыми миссиями. Два пальца проскальзывают в расслабленной кольцо мышц. Чуя мокрый везде, что, впрочем, не удивительно для утонувшего, абсолютно холодный и совершенно податливый. Он не будет кричать, возмущаться, ни к чему заботиться о взаимном удовольствии, Дазай просто может позволить себе наслаждаться всем, что хочет, всем, что нельзя было бы ни с одним другим партнером. Эта власть кружит голову окончательно. Детектив довольно шустро избавляется от комбинезона, отвешивая звонкий шлепок по упругой ягодице мафиози, одна рука вновь проскальзывает в чужое тело, скорее садистского удовольствия ради, пока вторая проникает в собственное бельё, обхватывая уже во всю стоящий член. Осаму всегда четко знал, что главное слово, которым его нельзя охарактеризовать – здоровый, но никогда даже не мог предположить, что будет дрочить на труп своего любимого человека. Он столько раз касался себя, ритмичными движениями доводя до оргазма от одних воспоминаний того, какая бархатная кожа Чуи на ощупь, как волосы того пропитаны насквозь сигаретным дымом, охуительно сочетающимся с ненавязчивым ароматом духов. Дазай натурально с ума сходил от этого тела, а сейчас имел над ним безграничную власть. Чтобы зайти дальше, понадобилось не так много времени. Сдерживать себя становилось всё труднее, поэтому Осаму сплёвывает на руку, растирая слюну по твердому члену. Слюна такая себе смазка, но уж лучше, чем вода. Резким движением член оказывается внутри бездыханного тела. Дазай не может удержать себя от того, чтобы не схватиться за рыжие волосы, подтягивая к себе до хруста в позвоночнике. Не будь Чуя мертв, он бы от такого умер, но в этом и прелесть: можно ломать как захочется. Тело неестественно выгибается, но Дазаю глубочайше похуй, он уже вошёл во вкус и впивается зубами в плечо до неровных кровоподтёков под кожей. Он рычит, утыкаясь в чужие волосы и сбивается настолько быстро, насколько это вообще возможно. Крышу сносит куда-то в стратосферу, но Осаму абсолютно счастлив, ради этого он бы убил Чую ещё раз и, возможно, ещё раз. Спустя несколько толчков, он изливается внутрь мертвеца, глуша вырывающийся громкий стон в холодной коже. Выходить он не спешит, прижимая к себе тело. На глаза наворачиваются слёзы. Слёзы глупого осознания всего произошедшего. Дазай не жалеет о том, что сделал, он жалеет только о том, что это больше не повторится. Горячие губы нежно касаются шеи, плеч, детектив оглаживает тело, осторожно его опуская, и надевая обратно на себя бельё, затем одежду. Подхватывает Чую на руки, укладывая вновь на спину, снова касается губ в последнем, полном нежности поцелуи. Черное пальто валяется где-то в углу. Размеренные шаги нарушают тишину. Осаму цепляет предмет одежды, чтобы осторожно накрыть им мертвого возлюбленного.       Чуя останется здесь, жертвой на алтаре любви Осаму.