Зеркала и туманы (старая версия)

— Я клянусь убивать ради Вас и умереть ради Вас, — серые глаза моего рыцаря смотрят уверенно, прямо. Но не искренно, совсем не искренно. Для него это лишь вынужденная мера, возможность обеспечить семью и защитить дорогих ему людей.       Он клянётся мне в верности, но я уже знаю — он меня предаст. Они все предают.       Закалённый в крови дьявола клинок перережет горло, и рыцарь преподнесёт мою отрубленную голову своей настоящей госпоже, как доказательство верности. Лица его дамы сердца мне никогда не видно, его неизменно скрывают туманы времени, оставляя лишь запах — горького, по-настоящему горького шоколада и одурманивающей розы. Женщина, которая неизменно становится одной из причин моей смерти, если в видениях искажённых зеркал я оставляю рядом с собой любого из тех рыцарей, которых мне так настойчиво предлагает в качестве эскорта отец.       Я уже и не помню, когда это началось. С детства? С рождения? Просто в один момент я закрыла глаза и открыла их уже в реальности многоцветных туманов и изменчивых зеркал. Я могла бы сойти с ума. Хотя нет, вернее будет сказать, что я была близка к той тонкой грани, когда здравомыслящий ум переходит в сумасшествие. Первое время передо мной не было ничего, кроме смерти и тьмы, тьмы и смерти. Тысячи и тысячи варианты моей собственной смерти, смерти моей семьи, падения Дома, падения империи… Обычную маленькую девочку это сломало бы, но я была наследницей, единственным ребёнком эрцгерцога, прозванного «Кровавым», и сильнейшей целительницы империи. Был ли у меня шанс вырасти обычным ребёнком? Возможно. Если бы родители любили меня чуть больше, уделяли немного больше внимания, не сбрасывая на равнодушных нянек, слуг и требовательных учителей… Что ж. Возможно, я могла бы вырасти обычной маленькой девочкой, беззаботной, словно дитя простолюдинов, или кокетливо-расслабленной, словно дочь иных, не столь аристократов. Но события сложились так, а не иначе. И так...       Итак, в свои девятнадцать лет я была одной из самых образованных женщин империи, излишне сдержанной, не слишком гибкой в социальном плане аристократкой с двумя неудавшимися помолвками и дьявольски сильным даром предвиденья, несущим вместе с собой постоянные мигрени и репутацию горевестницы. И древним демоном, преследующим меня во снах и зовущим к своей могиле. Ха-ха, как я могла про него забыть? А рыцарь всё говорит. — Я буду жить ради Вас и для Вас, — а я не знаю даже его имени. Точнее, как — не знаю? Не желаю помнить. И туманы послушно исполняют мою волю, забирая имя моего возможного убийцы и пряча его по слогу в зеркалах. Точно также исчезают и страх, свойственный всему живому перед лицом смерти, и тоска, и едва тлеющая ненависть, оставляя во мне лишь отстранённое смирение и равнодушное спокойствие.       По залу плывёт удушающе сладкий аромат бордовых роз, и сам зал начинает плыть в моих глазах. Выпороть бы нерадивую прислугу — я же приказала не ставить в доме роз, ни белых, ни розовых, ни тем более бордовых. — Я буду повиноваться лишь Вам, считать истиной лишь Ваши слова, защищать в первую очередь Вас и Ваши интересы и желания. Вы — мой единственный идеал и сюзерен, так есть и будет вовек, и пусть покарают меня Светлейшая и Темнейший, Бог-Отец и Богиня-Мать, если я осмелюсь нарушить сию клятву, — насколько легко было бы сейчас соскользнуть в спасительное забвение обморока, оправдываясь жарой и убивающим ароматом ненавистных роз. Легко — и трусливо.       Он говорит о каре богов, и я знаю, что — да, покарают. После предательства он долго не проживёт — лишь покатится с плеч моя дурная голова, как нарушенная клятва обовьётся вокруг всего его тела голодной и жадной змеёй, вопьётся во внутренности, просочится в кровь и сожрёт за неделю, растягивая своё пиршество и муки предателя. Готова ли я принять клятву этого рыцаря, подписав приговор ему и поставив под удар себя?..       Туманы танцуют и бьёт зеркала подброшенная монетка. — Отныне моя воля — твоя воля. Моё слово — твоё слово. Моя жизнь — смысл твоей жизни. Я принимаю твою клятву… Кассиан Эврик.       Сокол.