Вместе

- Кот Нуар ни за что не должен узнать о тебе, Маринетт! - Да-да, если Бражник аккуманизирует… - Нет. Доставать Камень Разрушения из шкатулки изначально было плохой идеей.

      - Нелепость, совершеннейшая нелепость, - шептала себе под нос Хлоя каждый раз, привычными движениями замазывая тональным кремом уродливый рваный шрам на правом запястье. Никто не должен видеть, что на идеально-чистой ухоженной коже есть недостаток – даже спустя годы возмутительно красный, жирный, перечеркивающий просвечивающую синюю венку – дорогой сердцу отпечаток детской глупости. Никто не должен знать, что для Хлои Буржуа эта отметина ценнее, чем все деньги и Камни Чудес мира.       Они же, на самом деле, кровью между собой повязаны. Накрепко, нерушимо, теми узами, которые сотворить могут только дети, искренне веруя в бесконечность дружбы, образовавшейся пять минут назад в ближайшей песочнице.       Дети ведь. Друзья с пеленок. На один горшок ходили, одну золотую ложку сосали. Бриллиантовые детки богатых и успешных родителей – тридцать три несчастья в облике золотоволосых ангелочков. Двух ангелочков и одной принцессы, точнее. Хлоя уже тогда рвалась на вершину пищевой цепочки и мнила себя Миледи, от чьего слова зависит каждое действие ее мальчишек. Веселое было время – стоило им на пять минут остаться без присмотра родителей, как сразу же находилось тысяча и одно занятие, мгновенно превращавшееся в волшебное приключение. И в луже они однажды Адриана чуть не утопили (холодной и грязной, Хлоя еще резиновый сапожок умудрилась порвать в той же луже), и Феликса в клумбе с розовыми кустами потеряли, и новенькие обои в особняке Агрестов акварельными красками раскрасили, и мамины шубы ножничками подстригли.       И в плену побывали. Самом настоящем, с угрозами, полицией и членовредительством. Ублюдки денежек легких захотели, с депутата и его друга дизайнера. Хлоя смутно помнила, как это произошло. Знала только, что именно после того случая отель Гранд Пари и дом Агрестов превратились в автономные неприступные крепости, а Адриана и вовсе заперли в четырех «безопасных» стенах, выпуская на волю только в машине и только по установленным заранее маршрутам. Да и то – понятно это стало уже потом, на взрослую голову, когда мозги отросли и Хлое хватило смелости у отца спросить, что вообще случилось-то тогда.       Ну, если говорить начистоту, похищение все же сложно списать на «правило трех». Ничего бы не изменилось, будь они в тот день вдвоем – Хлоя с любым из мальчишек. Похитителей интересовали Агрест и Буржуа, просто никто не сумел отличить Адриана от Феликса (что, собственно, совершенно неудивительно, даже Эмили и Амели ошибаются через раз), вот и прихватили обоих блондинов, на всякий пожарный случай. Решив, наверное, что за троих детей денег им всяко отвалят больше, чем за двоих, тем более, если мальчики так похожи один на другого.       Вот тогда-то, собственно, это и произошло. Клятва.       Откуда они ее взяли – ни один в последствии не вспомнил. То ли по телевизору где-то высмотрели, то ли перепуганный до соплей Феликс на ходу придумал, как главный источник плохих идей, то ли мироздание под руку толкнуло. Во всякое верить начинаешь, когда из простеньких на первых взгляд украшений вылетает волшебное существо и по щелчку пальцев делает тебя супергероем в облегающем костюме. Отец, правда, рассказывал, что виновными посчитали все тех же похитителей, присовокупив в суде «жестокое обращение с детьми». Или как оно там звучит, Хлое без разницы. Она-то знает, кто, болезненно выворачивая из хрупких суставов детские ручки, с нецензурной бранью промывал и перевязывал разорванные тонкие запястья, а кто чуть позже, сидя в обнимку на белоснежной больничной кровати, на два голоса и один агрестовский скулеж, кричали про «злых дядей, которые делали больно». Какая разница? Дяди делали больно – факт.       А они ведь тогда совсем малышами были. Года четыре, не больше. Ну, может, пара месяцев туда-сюда. Маленькие, бестолковые, испуганные, заплаканные. Хлоя помнит, как жалась к теплому боку хлюпающего расквашенным носом Адриана – маленький герой бросился защищать подругу, когда та неудачно упала на пол и громадный страшный мужчина поднял ее за больно впившийся в горло воротник платья, заставляя встать на ноги. О целости пленников ублюдки не слишком беспокоились, а храбрый лучший-прелучший друг с криком повис на локте обидчика. За что и получил от гребанного урода, раздраженного их коллективными соплями и воем. Хлоя надеется, что он гнил в тюрьме очень и очень медленно, вместе со всеми своими подельниками. И ей не стыдно. Еще она помнит собственные разбитые коленки – кажется, ноги подводили ее не один раз, а пол в помещении, где их держали, точно не был покрыт алыми дорожками. И Феликс – как обычно, самый невредимый из троих, но такой же перепуганный и икающий от страха и слез. Это сейчас он – несгибаемая глыба ехидства, подлости и коварства, а тогда они были всего-навсего детьми. Феликс точно так же боялся, звал родителей, плакал, и – загораживал собой Адриана и Хлою, от боли почти переставших осознавать и без того скудную реальность.       Их запихнули в нелепую клетку с металлическими грубыми прутьями, в те дни казавшейся целым громадным миром, но сейчас уместившую бы в себе разве что тонкую изящную Хлою (и то, получилась бы сцена для недетских фильмов), закрыли дверцу на амбарный замок (как будто у них, еще не пошедших в школу малолеток, хватило бы мозгов и сил открыть защелку. Да они пошевелиться лишний раз боялись!) и оставили в одиночестве, скрывшись куда-то из поля детского зрения. Клетка стояла в самом углу темной сырой комнаты, по крайней мере, Хлоя точно помнит холод за спиной, и в щели между загнутым бортиком днища и серой влажной стенкой Адриан нащупал стеклышко. Красивое, толстое, насыщенного темно-зеленого цвета. Сейчас бы Хлоя назвала его бутылочным. Наверное, это и был осколок от бутылки, кто ж теперь скажет? В других обстоятельствах находка бы стала «сокровищем». Ну, тем мусором, который обязан собрать каждый ребенок и куда-нибудь закопать, измазавшись в грязюке по самые уши. Но они были не в саду Агрестов или Грэм-де-Ванили, и даже не на клумбе Гранд Пари. Они были в нелепом сыром подвале, в руках возмутительных похитителей и «сокровище» было достаточно острым, чтобы можно было пораниться. Если очень постараться.       А следующее, что отпечаталось в памяти Хлои – зажатое зеленое стеклышко в кулаке, скользкое от крови Адриана; тягучие алые капли, стекающие по белоснежной коже; красные мальчишеские ладони, по очереди накрывающие ее запястье, и ее испачканные в собственной крови ладошки на их таких же неаккуратно разорванных запястьях.       И слова. Слова, ставшие для них всем. Девизом, смыслом жизни, знаком доверия, просьбой о прощении, гарантом дружбы.       «Вместе. Сейчас, всегда, до смерти»       Наверное, они не очень верили в то, что выживут. И правильно, идиоты, делали – это ж надо было еще додуматься, грязным стеклом вены вскрывать! Спасибо хоть, поперек резали, а не вдоль. И вряд ли это достижение стоит приписывать развитому не по годам интеллекту. Скорее уж, наоборот – не додумались, себе же на счастье.       Феликс потом, многими годами позже, закрывая свой шрам манжетами строгих однотипных рубашек, поражался, что их, придурков, так по итогу трое и осталось – никто не умер в больнице с заражением крови, столбняком или СПИДом. И даже не отрицал, что один из этих придурков – он сам. И как бы не лидер, чего уж там. Сопел только, как ежик, когда Адриан насмешливо напоминал: «Вместе». Клятва сработала, если умирать – то исключительно втроем.       Только вот держалось это «вместе» на соплях, с каждым годом все более и более хлипких.       Тогда, давным-давно, вытащив детей из лап похитителей и засадив ублюдков в тюрьму, родители дружно перессорились и разбежались по разным континентам. Одри Буржуа, разведясь со своим мужем и оставив с ним пострадавшую дочь, сбежала в Нью-Йорк, к какому-то любовнику-китайцу, от которого уже имела незаконнорожденного младшего ребенка, погодка Хлои. Андре Буржуа с головой ушел в политику, стремясь получить столько денег и репутации, чтобы к его дочери никто не посмел сунуться. Габриэль и Эмили Агресты заперли свое дитя в защищенном поместье, оставив ему редкую возможность общаться с друзьями – и то, только после двухдневной истерики на три глотки. Уехали в Лондон Грэм-де-Ванили, забрав с собой отчаянно сопротивляющегося разлуке Феликса.       Легко держать клятву, когда единственное, что вам доступно – это звонки по телефону и редкие встречи вживую. Спасибо двадцать первому веку за существование интернета, мессенджеров и видео-конференций. Легко стать чужими друг-другу людьми… и спасибо, что они не стали, хоть и отдалились друг от друга на расстояние вечности. Ничего удивительного в таком исходе не было – девчонка и два парня, у всех – разные увлечения, разное окружение. Разные жизни.       У Хлои, старательно замазывающей косметикой «напоминание о прошлом», появилась Сабрина – милая рыжая одноклассница, дочь полицейского, в ущерб себе пытающаяся угодить эгоистичной избалованной дочке мэра. Сабрина поддакивает каждому слову, сумку чуть ли не в зубах носит и позволяет себя использовать. Кажется, ей нравится быть прислугой – так считают Хлоя и Феликс. То, что они идиоты и бедная девочка просто подавлена авторитетом «подруги», думает только Адриан. Но именно позиция «свиты при принцессе» позволяет Сабрине пробить выстроенные Буржуа защитные барьеры. И за это Хлоя тайком ее уважает, посвящая в свои дела больше, чем весь остальной мир. Чуть-чуть больше, чем мальчишек – просто потому, что не все темы можно было бы с ними обсудить. И с Сабриной можно обсудить общих одноклассников. Этих нелепых, возмутительных зародышей не менее нелепых взрослых. Хлоя не доверяет людям. Она верит только Адриану, Феликсу и Сабрине. И еще немного тете Эмили и тете Амели. Отцу – нет, вообще ни разу. Любит его, конечно, куда же без любви, это же папочка, но не верит. Не после сотен обещаний провести время вместе, а потом многословных извинений через дворецкого и какой-нибудь нелепый подарок. Тоже через третьи руки. Потому что работа, потому что «ты должна понимать, Хлоя». Хлоя должна, и Хлоя понимает. Например, что можно прийти к папе самой и устроить скандал, чтобы он оторвался от своих бумажек и наконец-то посмотрел на нее. Причины для скандалов не меняются годами – любая нелепая или неудобная мелочь, на которую Хлоя с легкостью может закрыть глаза, превращается в прекрасный повод повизжать, топая ногами и закатывая грандиозные истерики. Хлоя копирует мать осознанно, отдавая себе и мальчишкам отчет в своих возмутительных поступках. Но метод работает, так что черт с ними. Маленькая принцесса просто не знает, что Андре прекрасно видит выставленный напоказ «материнский» характер и просто не может отказать девочке в просьбе. Знает, что нужно быть более суровым, как Габриэль или Оскар, отец Феликса, но… перед его глазами стоит другая Хлоя – маленький ребенок в грязном, окровавленном платье, с разбитыми коленками и кое-как перемотанной бинтом ручкой, доверчиво жмущийся к врачу скорой помощи и впадающей в истерику каждый раз, когда Адриан и Феликс исчезали из поля ее зрения. Поэтому мэр – мягкий, подчиняемый, совсем не злой и очень любящий – исполнял каждую прихоть наглеющей с каждым годом дочери. Он ведь дает ей все, что она попросит, правильно? Он хороший отец. По крайней мере, его дочь может спокойно гулять, где ей вздумается, пусть и под присмотром тайной охраны, а не сидит дома, да, Габриэль?       Феликс вообще существует где-то в другом мире с отличным от привычных французских догматов воспитанием и порядками. Суровый, практически по-военному вышколенный отец растил из него аристократа – элегантного, расчетливого, изящного. Держи спину ровно, Феликс. Подбрасывать дохлую мышь в сумочку миссис Дженкинс плохо, Феликс. Получать оценки ниже «превосходно» недостойно, Феликс. Элитная школа-интернат, внешним видом и внутренним наполнением похожая на королевский двор с интригами, рейтингами популярности и атмосферой надменности. Совершенно неудивительно, что к десяти годам в присутствии «злобной булочки» дохли бабочки и падали в обморок впечатлительные тетеньки. Иногда – от умиления, иногда – от очередной мыши в сумочке. Не всегда мертвой. Защитной реакцией Феликса стала отстраненность, а помноженная на действительно выдающийся интеллект и не самый милый изначальный характер, она превратила юношу в не самого приятного и чересчур умного подростка, позволяющего себе слабость только в одной форме – до боли стиснутой на правом запястье ладони и произносимом одними губами «вместе». Даже когда никакого «вместе» не было, а Феликс сидел в дальнем углу библиотеки и уверял себя, что он не имеет права потерять лицо, иначе папа не пополнит его счет на телефоне и он не сможет позвонить в Париж. Примерно так Феликс научился воровать. Спасибо, папа, за криминальные наклонности. Адриан и Хлоя не знают, куда деньги девать, а Феликс ворует у школьников карманные деньги, чтобы позвонить друзьям. Смешно.       За Адриана же все решили родители. Из их великолепной златоволосой троицы Агрест – самый мягкий. Не ранимый, нет. Он сильный и умный, но именно что мягкий. Если Хлоя и Феликс взрастили в себе непомерный эгоизм и бронебойную наглость, Адриан пошел от обратного и стал угодливым. Прогнулся под волю Габриэля и Эмили, позволил затянуть себя в водоворот бесконечных уроков и съемок, никогда не спорил и осознанно поставил себя в подчиняющуюся роль услужливого ангелочка. Что осознанно – в этом оставшиеся две трети их не-геройского трио уверены на все сто процентов. Потому что «вместе», а не «стерва, сволочь и жертва их авторитета». Агрест выбрал путь наименьшего сопротивления, слишком по итогу заигравшись и получив выговор даже от Феликса, всегда бывшего на стороне друзей. Ну не видел он смысла выпячивать грудь колесом в повседневной жизни, не то у него амплуа. И родители не поймут, им не нужен второй Феликс, только первый Адриан. Но он вовсе не безвольный, как уверяла Кагами, нет. Просто гибкий. И то, ровно до тех пор, пока они не остаются «вместе» на пять минут без присмотра. Жизнь их ничему не учит, поэтому бьет мячом стекла (подозрительно быстро замененные на бронебойные), спускает шины на родительских машинах (чтобы не ехать на благотворительный вечер и провести время дома) и катается на офисном кресле по коридорам (на перегонки до ближайшей лестницы – потом идет стадия «полетели») Адриан тоже «вместе». И синяки потом тональным кремом замазывает, краем уха слушая град причитаний визажистов.       Поэтому, в первый день коллежа, когда Хлоя эгоистично виснет на его шее и громогласно заявляет на него свои права, Адриан все-таки немного раздражен. Он пошел против воли отца, накапал на мозги Натали и сбежал из дома не ради того, чтобы зациклить весь свой мир на Хлое и упустить возможность подружиться, например, вон с тем темнокожим пареньком в красной кепке. Вместо этого приходится извиняться перед милой синеволосой девочкой с забавными хвостиками и огромными, как для китаянки, голубыми глазами. Адриан знает, что Хлою это девочка раздражает, и даже смутно помнит причины. Розово-жизнерадостная Маринетт Дюпен-Чэн имеет любящих родителей, цель в жизни и огонек в глазах. Ровно те три пункта, чье отсутствие в разных комбинациях заводит в тупик их собственное золотое трио. Адриан считает, что Хлоя несправедлива, но все равно ловит презрительно прищуренный взгляд подруги и, мимолетно коснувшись пальцами замазанного тональником шрама на своем запястье, одними губами произносит заветное «вместе».       Ледибаг восхищает Хлою… Всем. Открытостью, смелостью, грациозностью, силой, в конце концов. Не физической, нет, хотя и она весьма впечатляет. А той, что подсвечивает изнутри небесно-голубые глаза. Решимостью, может быть, стоит это назвать? Хлоя не знает. Но она готова по пятам ходить за своим кумиром, бок о бок с этой противной рыжей Сезер, и на пару с нелепым Котом выпрашивать крупицы внимания неприступной черно-красной Леди. А еще больше хочется встать рядом в таком же обтягивающем костюме, бодро гаркнуть пару вдохновляющих фраз и пробежаться по крышам с грацией девочки из махо-седзе. Хлоя, конечно, и без волшебного костюма не жалуется на растяжку – не только Феликс умеет крутить заднее сальто и прыгать по стенам, как заправский ниндзя. Курсы боевых искусств они посещали, не сговариваясь, причем в дополнение брали еще что-нибудь сопутствующее. Агрест – фехтование, Буржуа – спортивную гимнастику, Грэм-де-Ванили – стрельбу. Внезапно, конечно, зато глазомера ему точно не занимать. Но это все – человеческие способности, которыми перестаешь гордится ровно в тот момент, когда наглый матерящийся Кот перекидывает тебя через плечо и, сверкая перед твоим носом обтянутой волшебной тканью задницей, уносит за тридевять земель, потому что за тобой охотится очередной смертельно оскорбленный волшебный фрик в возмутительно нелепом костюме клоуна.       Ну, Хлоя, вообще-то, старается стать лучше. Добровольно пытается измениться, выставить на всеобщее обозрение ту себя, с которой знакомы только двое таких же лицемерных до мозга костей мальчишек и одна рыжая самая-добрая-дочка-полицейского. Себя, которая открыто обнимается с подаренным отцом мишкой; умеет говорить «извини» обидевшейся лучшей подружке и отрывать от сердца дорогие вещички, чтобы ей было хорошо; не уступает в образованности идеальной картинке Адриану и лучшему-ученику-завидуйте-смертные Феликсу; никогда не забывает имя верного дворецкого, который как никто другой знает о проказах развеселой троицы. А не только круглосуточно бесит всех встреченных на пути людей и становится причиной аккуманизации половины населения Парижа.       Получается, если честно, со скрипом – сложно вот так вот с ноги ломать любовно выстраиваемые аж целых десять лет стены. Но ведь получается же! Пусть медленно, зато надежно!       Заветное «вместе», тут, вопреки ожиданиям, совсем не помогает. Феликса Хлоя устраивает в любом виде, даже самом назойливом, а Адриан постепенно съезжает с катушек, начав игнорировать ее звонки и отмалчиваться на вполне обычные вопросы. Феликса, кстати, тоже постиг этот подозрительный игнор, он даже спрашивал у подруги, что случилось с их ангелом всепрощения. По мнению Буржуа, с ним случились неудачники Ляиф и Сезер, возмутительная прилипала Дюпен-Чэн и, вишенкой на торте, фанатизм по супергероине. Последнему Феликс не удивлен, наоборот глаза закатывает, фырчит недовольно и замечает, что кто-то слишком много смотрел Сейлор Мун. И Хлоя даже не спорит. В конце концов, на Ледибаг они с Адрианом залипают так же дружно, как и на незабвенную Луну в матроске, вызывая у Феликса приступы плевания ядом на дальние расстояния.       …И тем больнее оказалось разочаровываться в собственном непогрешимом идеале. Жизнь – она, к сожалению, мало похожа на красочное махо-седзе и супергероиня Ледибаг совсем не похожа на Усаги Цукино. А из Хлои получается паршивенькая Минако Айно. Потому что по правилам жанра Усаги и Минако дружат. А Ледибаг даже не пытается. И Хлоя не совсем тупая, окей? Она понимает, что быть супергероем это не игры. Это больно, опасно и очень ответственно… Но Ледибаг не хочет выяснять, способна ли Хлоя нести эту ношу или она действительно глупая блондинка с завышенным чсв. Черно-красная Леди как будто заранее знает ответ на не заданный никем вопрос и только кривится каждый раз, когда Хлоя оказывается рядом. Даже на совместной фотографии.       Эй, Ледибаг, разве так ведут себя с фанатами? Разве ты не должна улыбаться всем без разбору? Ледибаг, эй, Ледибаг, что Хлоя успела сделать не так? Ну, подумаешь, она кричала собственное имя на весь Париж. Ну и что? У нее охраны больше, чем у Королевы Британии. И отец – мэр города. И папа лучшей подруги – полицейский. И, случись чего, приедет Феликс, чтобы вместе с Адрианом поставить Бражника в коленно-локтевую, потому что Хлоя верит в их разрушительные способности и злобный гений. Сила, заключенная в пчелином Камне Чудес, выбила из Буржуа дух, заставив заново поверить в чудеса, но не поработила ее разум – она отдавала себе отчет в том, что в ее случае лучшей защитой была бы как раз таки известность. У Тони Старка прокатило. И рейтинги папочки выросли бы до небес – иметь дочь-супергероиню, стоящую на страже города… Следующие выборы точно были бы его, как и все последующие.       Железный Человек из Хлои такой же паршивенький, как и Сейлор Венера.       Ледибаг играет по своим, одной ей понятным правилам. Она манит Хлою близким Талисманом, дает поиграться, ощутить вкус медовой силы на кончиках пальцев, поверить в себя и набраться желания сражаться с самой собой во имя добра и справедливости… чтобы тут же отобрать и Камень, и надежду, раз за разом повторяя, что больше Хлое камень не достанется. И потом приносит его. Опять. Чтобы цикл повторялся вновь и вновь. Видите ли, без Пчелы им не справиться, но вот это вот точно будет последний раз.       Обидно. Хлоя, вообще-то, тоже человек. Сердце греет только звонок из Лондона и восхищенное «Я тебя по телевизору видел. Буржуа, ну ты даешь!», и этого хватает, чтобы противостоять аккуманизации. Она крутая, ясно?! Пусть даже и для очень узкого круга людей.

- Эти двое не выглядят как те, кому можно доверять, извини, пацан. - Но они хорошие, Плагг! Я знаю их всю свою жизнь! - Сколько там той жизни у тебя было…