Летние письма

      Высыхают на ресницах слёзы, сдуваются студёным ветром солёные крупные капли на землю. Влажные дорожки на щеках застывают невидимыми очертаниями длинных линий, стягивая кожу. Наруто жмурится, чтобы убрать неприятное ощущение, но лучше не становится.       Телефон прожигает задний карман джинсов, и Наруто хочет отбросить его от себя подальше, чтобы не чувствовать это разъедающее чувство внутри себя. Но он не готов отпустить человека, потерять средь остальных миллионов людей, чтобы никогда больше не начать новое лето в переписке с ним. Наверное, это звучало слишком романтично для него и его жизни. Наруто чувствует себя слишком подавленно, чтобы шутить, но от этой мысли в голове слышится лающий смех близкого друга Кибы. Губы кривятся в подобии улыбке, но только ни черта не весело.       Наруто до сих пор не понимает, как так вышло. Наверное, первое лето, когда они едва узнали друг друга, им не было потребности общаться больше, вне каникул, тогда ещё не было тяги. Но с каждым годом, когда они становились ближе друг к другу, нужда возрастала всё больше. По крайней мере, у Наруто. Хотя человек по ту сторону переписки никогда не начинал писать вне лета, словно испаряясь на время остальной жизни.       Единственный раз, когда он нуждался в помощи человека по ту сторону, телефон оказался недоступен. Наруто больше не пробовал. Но не сейчас, когда отчаянная нужда переваливает за сотню баллов. А шторм в душе за девять баллов опасности, личные предупреждения жалобно скулят.       Жёлтые листья надрывно хрустят под его кроссовком, когда он случайно их затаптывает, свесив ноги с качели. Те будто умоляют громким шёпотом прекратить мучения, и Наруто тоже бы попросил кого-то прекратить над ним издеваться, но виноват только он. Наруто хлюпает носом и тычется носком обуви в землю, роя ямку во влажной земле. Шуршание опавших листьев действует на нервы, его брови хмурятся, и он хочет в очередной раз зайти в диалог и прочесть сообщения длинною в девяносто два тёплых дня. От мысли тело словно обдаёт приятной волной.       Прошло четырнадцать тысяч четыреста минут с последнего сообщения и дня лета. У Наруто поставлен таймер с того момента, как они попрощались. Он и сам не знает, зачем его завёл и просматривает каждый день. Числа душат, не приближают и на час к началу будущего лета в следующем году. В следующем. Наруто внутренне ощущает до сих пор себя в том времени, когда четыре года назад набрал незнакомый номер, написанный на старой, с облупленной жёлтой краской скамейке. Возможно, он ошибся в пару чисел. Возможно, нет. Скамейку позже снесли, он так и не узнал.       В носу свербит от воспоминаний о прошедших жарких днях со вкусом малинового варенья и запахом леса. Переписка началась с банального привет, а закончилась банальным пока. После второго года общения это прощание кололо сердце и заставляло слишком часто погружаться в любимые моменты уже ушедших дней.       Наруто помнит наизусть, почти дословно их переписку, может пересказать любой день из четырёх годов «совместных» каникул. Знает миллион самых глупых и разных вещей о человеке, которому написал по нелепой случайности удушающе знойным днём. Это стало точкой старта, новым началом в жизни друг друга, сложившимся странным обстоятельством. Тот день запомнился щекотливым ощущением под рёбрами, сильным смехом и запахом свежескошенной травы.       Наруто знает, что у Саске есть неугомонный хаски по кличке Шаринган. Наруто знает, что Саске не умеет свистеть и не верит в гороскопы. И ещё множество самых мелких деталей, например, что у Саске есть татуировка на левой лопатке; он ненавидит стричь ногти на ногах и у него есть россыпь родинок на коленке. А ещё что Саске вегетарианец и подрабатывает бариста; не любит красный чай и терпеть не может общественные туалеты. И ещё, ещё бесконечное множество самых разных деталей, что отложились у Наруто где-то глубоко в черепушке, за каждую из которых он трепетно держится и оберегает.       Ветер щиплет щёки за катящиеся слёзы, а кадык больно дёргается, когда Наруто пытается проглотить комок, застрявший где-то в горле. Он чувствует вину за то, что ведёт себя как девчонка и рыдает второй год в три ручья, даже не пытаясь написать (есть ли смысл?). И ощущает вместо гнилого запаха разлагающихся в мокрых лужах куч листьев корично-ванильный запах любимого тыквенного пирога Саске, который когда-то в середине июля попытался приготовить. Щёки ноют от эфемерной улыбки забытых дней глубокого счастья. Ему хочется бесконечно долго смеяться тёплыми ночами и снова ощутить это долгое чувство тепла, опять улыбнуться от ответных слишком весёлых саркастичных комментариев в переписке. Но где-то умерла надежда, оставив после себя горечь. До следующего лета восемь с половиной месяцев.       Где-то скребутся кошки, оставляя жалкие шрамы, ему становится сложнее дышать от сковывающей горло хандры. Наруто усиленно трёт кулаками лицо, стараясь избавиться от неприятного ощущения и внутри, и снаружи. Только оно словно больше размазывается по душе чернильной вязкой кляксой. Под веками поблёскивает глубокое тёмное небо с синими звёздами и бесконечной чередой длинных сообщений. Наруто хочет выть.       Наруто чувствует одиночество, стоящее за голым деревом рядом и мозолящее душу. Он ощущает, как ближайшие несколько месяцев будет отходить от привычки ложиться поздно и каждое утро здороваться с невидимым собеседником за мили от него. В ушах подвывает ветер, а под футболкой распростёрлась гулкая дыра где-то под ключицами. Пусто. Наруто знает, что не привыкнет.       Он трёт ладони друг о друга в попытках согреться, верёвочная качель под его весом расстроенно скрипит, и у Наруто крошится что-то внутри громко-громко и очень больно. Крошево врезается острыми осколками во внутренности, создавая карусель из цветных пятен и размытости картинки.       Наруто нуждается в Саске. В привычке, образовавшейся не за двадцать один день, а за триста шестьдесят восемь дней лета каждого года, начиная с первого дня знакомства. Где-то за стенами отчуждения стонет душа, тоска поджимает губы, боль поглаживает по плечу, а Наруто почти задыхается от ненастоящей любви, что испытывает к человеку. Каждое лето из четырёх лет самое дорогое и ценное на памяти. Самое тёплое и яркое. Наруто хочет сорваться к Саске, которого, наверное, любит.       Может ли он отпустить? Наруто сжимает руки в кулаки до лунок от отросших ногтей. Письма, словно настоящие, перед глазами рассыпаются тлеющим пеплом, лето уносится вверх жёлтыми листьями из-под ног.       Холод треплет волосы, словно поглаживает ледяными пальцами, Наруто чувствует себя сумасшедшим. Он хочет назвать человека по ту сторону «другом», другом по переписке. Сердце противится. Наруто не чувствует, что он в порядке. Наруто не готов отпустить. Впервые за четыре лета.       Руки дрожат, он немного замёрз от быстро пришедшей осени и лёгкой одежды. Голос прилип, кажется, к задней стенке горла, когда Наруто достаёт мобильный и пытается что-то сказать. Летняя свежесть словно мутит рассудок, ведь перед глазами начинает расцветать осень. Наруто хватается за почти ушедшего ещё на год человека. Саске. — Да? — звучит бесцветно в трубке по ту сторону.       В груди бешено бьётся сердце, Наруто не может держать эмоции под контролем. Молчание повисает в воздухе и уносится в переулок. Он не знает, зачем позвонил. Хотя, наверное, точно врёт. Просто боялся признаться.       Два лета влюблялся. Два боялся принять и признать. — Я не готов отпустить, — шепчет Наруто, дышит глубоко, хватается за ворот футболки, оттягивая, в надежде отдышаться ледяным воздухом.       Сто двадцать минут удушили его, заставили наконец-то принять. Каждое сообщение с запахом ягод и озона после грозы, с ощущением тёплой руки в волосах от нагретого солнца, с жаром румянца на щеках от несвойственного глупого смущения. Он не хочет сказать прощай, он не может сказать прощай.       По ту сторону тишина становится камнями и падает на плечи Наруто. Глупые письма греют озябшую грудь, кашель от простывших лёгких рвётся из тела. Ресницы склеились, слёзы засохли на восьмидесятой минуте воспроизводимых воспоминаний.       Наруто чувствует, как жалобно скулит внутри, как брови сошлись ломаными линиями над переносицей, а губы скривились в отчаянной дуге. Гримаса печальной боли словно маской легла на лицо. Пожалуйста. — Я приеду. Клянусь, я приеду следующим рейсом к тебе. Давай только продолжим, давай. Только встреть, Саске, только встреть меня сегодня.       Наруто слышит свой пульс в ушах. Прошедшее лето улетело затоптанными жёлтыми листьями.       В трубку прошептали «хорошо».       Телефонными глупыми письмами зазвучало теперь не только лето, а горькая осень с налётом слёз счастья и холодом где-то за окном.       Телефон провибрировал новым сообщением. Продолжением новой истории осени.