Приехал в Сеул и нашёл господина Ли

Давно уже стоило сходить в хозяйственный минимаркет за средством от разводов и оттереть от кафеля засохшие брызги небогоугодно хлорированной воды. Стоило и вечно запотевающее зеркало обработать специальным спреем — и он, хотя бы, в наличии имелся и прятался где-то в шкафчике под раковиной. Ах, раковина — отдельный вид искусства. Проржавевший у основания кран, из-за чего вокруг него на белом фаянсе расплывались рыжие годовые кольца, белые комья известкового налёта на стыке крепления вентилей и на головке смесителя. Что это вообще такое? Кому нужен такой засранец? Который хотя бы раз в полгода не может взять чистящие средства в обтянутые резиновыми перчатками руки и выдраить до блеска собственную ванную щёткой да тряпкой? Его родственной душе? Второй половинке? Которой, скорее всего, для него просто не существовало. Или существовало? На дно раковины упали последние коротенькие волосинки; уверенный, слегка замозоленный большой палец с заусеницами и раздербанненной кутикулой скользнул по пластиковой крышечке. Триммер выключился. И сам Хан Джисон собственной персоной с надеждой выдохнул: — Пожалуйста, будь там. Его одногруппник — последняя надежда Джисона — рассказал, что одна из его родинок пряталась на внутренней стороне крыла носа. Чем вселил в Джисона нехилую такую надежду — как будто весь горячий воздух из оболочки воздушного шара выдавили в его лёгкие, вот так Джисон себя чувствовал, невероятно окрылённый; ему ещё и думалось — чёрт, а было бы классно, символически даже, если бы у него тоже родинка была там. Там же, где и у Минхо, только с внутренней стороны. Тогда Джисон смеял бы надеяться, что у него есть хоть какой-то шанс. С этой секс-бомбой, невероятно горячим красавчиком с параллельного потока, который улыбался дьявольски, бёдрами своими мускулистыми вихлял, а глаза… какие же у Минхо были глаза! Невероятные! Большие и глубокие, с красивым раскосым разрезом и острыми-острыми внутренними уголками, что прищур его оживляли хищной хитринкой. Минхо вообще весь из себя был каким-то престранным; Джисон не преследовал его, нет-нет, он совершенно случайно узнал от сплетников в столовой, что у Минхо часто менялся тип личности по результатам тестирования Майерс-Бриггс от интроверсии к экстраверсии и обратно. И этим, собственно, поведение Минхо (для Джисона) и объяснялось. То Минхо мог напялить на себя самый сексуальный аутфит из своего гардероба (облегающие брюки под кожу, больше похожие на чёртовы леггинсы, водолазка по горло с накинутым сверху оверсайз-кардиганом крупной вязки, красный вельветовый берет) и пойти высасывать энергию из друзей, тиская их в слишком любвеобильных объятиях, то шкерился в нудных монотонных толстовках и меланжевых трениках, проводя в одиночестве всё свободное время. Но вне зависимости от внутреннего состояния и охватившего его -версивного периода, Минхо находил минутку, чтобы выделить Джисона в толпе и подмигнуть ему, кивнуть или рукой помахать. Вот смехота-то, они знакомы не были, говорили друг с другом примерно никогда, общих знакомых у них не было (если не считать сонбэ Джисона, Чанбина, который какое-то время встречался с Феликсом, который, в свою очередь, учился на специальности Минхо двумя курсами младше). Но почему-то Минхо обозначил Джисона своей целью и не упускал возможности смутить его до поджавшихся ягодиц и свинцово-тяжелеющих щёк, при этом так к нему и не подойдя ни разу. Что это было — Джисон в толк взять не мог. Минхо насмехался над ним таким образом? Не мог же ему реально понравиться задрипанный первокурсник, только-только вернувшийся из армии — даже уродливый ёжик в гордую густую шевелюру обернуться не успел. Джисон сам себе не нравился. Нет, он не был уродом, был таким же, как все — самый обычный, среднего роста, типичной азиатской внешности, ну… что в нём могло кому-то понравиться? Жирные щёчки с непотребными округлостями, которые не сошли, как он надеялся, даже после службы? Маленькие глаза, которые буквально терялись на его растянутом вдоль и поперёк лице? Может, куцые лохматые брови, до которых Хаюн, невеста брата, всё надеялась добраться с расчёской? Уж точно не маленький рот, вокруг которого рельефно скомкался налипший на челюсть жир. Джисон не мог найти в себе ничего привлекательного. Достаточно было чего-то одного, какой-нибудь маленькой изюминки. Одной несчастной детальки! Разве он многого просил? Любого акцента, что перетянул бы внимание на себя, сделал блеклую обёртку ярче, завершил образ, поставив в нём точку. Вокруг Джисона было полно таких людей — особо ничем не примечательных, но с этим самым акцентом. Та же некоронованная звезда университета Хёнджин — красавчик, что ли? Да кто бы тёк по нему, не будь у него этих манящих пухлых губ, похожих на сдавленный посередине клубничный тток? И Чанбин-сонбэ со своим этим подбородком, и Чанни-хён с внушительным носом, который ему наверняка пришлось отвоёвывать в прошлой жизни у какого-нибудь дракона. И нет, Джисон вовсе не думал о недоказанной взаимосвязи размеров неких выпирающих частей тела. Примеров — полно, только Джисон один такой невзрачный. И почему-то именно на него запал Минхо. Запал ли? Или просто дразнил, найдя подходящей мишенью для шуток? Джисон всего один раз оказывался с Минхо лицом к лицу — тот выходил из аудитории, а Джисон туда спешил, надеясь застать лектора и поправить баллы за последний проект. Они столкнулись плечами, Джисон поймал взгляд Минхо, потом лишь на мгновение скосил глаза вниз и… вкрашился в крохотную, блеклую родинку на крылышке носа с левой стороны. Джисон слова вымолвить не сумел, кивнул, извиняясь, и поспешил исчезнуть из-под насмешливого лукавства под длиннющими ресницами. Тогда-то всё и началось — четыре месяца назад, когда после полутора лет отсутствия в стенах университета Джисон объявился вновь. Он ушёл в армию сразу после поступления, в этом не было ничего особенного, многие так делали; страннее были люди, бравшие в первый же день академ. Так что Джисону и не было по чему скучать — с одногруппниками он сблизиться не успел, долгов не нахватал, никак не выделялся. А что старше теперь большинства новых одногруппников — так ничего, ему даже стало нравиться это заискивающее «хён», благодаря которому он хоть как-то вознёсся над остальными. Да, Джисон был немного самовлюблённым — но точно не из-за внешности. Это так работало — если ты старше, то заслуживаешь уважения, и неважно, какой именно опыт у тебя за плечами. Он ведь есть — а значит, нужно уважать. Даже если этот опыт тебе в твоей профессиональной сфере никогда не пригодится. Та же служба в армии — ну, да, он перестал быть таким тощим, дыхалка не сбивалась всякий раз, когда он поднимался на третий этаж, он мог положиться на свою силу — её явно стало раза в два больше, хотя учитывая, каким дохляком он был раньше, неудивительно, что за полтора года жёсткой выделки в нём что-то изменилось. Но стал ли он от этого лучше писать музыку или тексты? Нет. Его профессионализм не изменился, как и отношение к себе. И боязнь остаться одиноким никуда не ушла. У Джисона не было родинок. …родинки — они как залог успеха. Поцелуи Фортуны, щербинки от стрел Амура, крупицы тростникового сахара — как их только не называли!.. Дело было в том, что в мире, строго придерживающемся технического прогресса, построенном на законах физики и логики, существовало нечто необъяснимое. И называлось оно теорией Кейси, основанной на размышлениях древнегреческого комедиографа Аристофана. Ещё древние греки заметили, что некоторые пары людей, на чьей коже было согласное количество родинок, могли взаимными прикосновениями раскрыть затаённые особенности своих тел. Простыми словами — то были родственные души, которые находили друг друга, сравнивая количество «внешних» родинок. Как они понимали, что оказывались родственными душами? Если родственные души дотронутся до всех родинок друг друга, то на их телах проявятся так называемые «скрытые» родинки. Учёные не могли объяснить этот эффект по-научному. Они исследовали родинки — или «невусы» — во всех подробностях, разгадали их природу (всего лишь пигментные образования, которые могут быть даже опасными), но разводили руками. Связь родинок и родственных душ оставалась загадкой. Родинки могли исчезать и появляться — это означало неладное с родственной душой, переходить в раковую опухоль, разрастаться в родимые пятна, и… ну, вот так вот. И с одной стороны казалось, что происходит это на уровне человеческого понимания, но метафизическая сторона существования родинок осталась покрыта мраком. Так вот. У Джисона не было родинок. Может, они не появились, потому что его родственная душа не родилась (но помилуйте боги, ему уже двадцать два!), может все они остались скрыты и искать ему следовало среди таких же «белых ворон», как и он, щупать их с головы до пят и надеяться, что они проявятся (Джисон читал о таком в интернете, случаи были редки, но всё-таки были). А у Минхо родинка была — при том на таком видном месте. О, Джисон не из тех сторонников традиционных связей, что до посинения и поседения ждут родственную душу и ни с кем в контакты не вступают. Джисон мог бы встречаться с кем-то и даже спать, у него в школе была Джиён и был Хёнсу, но их Джисон выделил в отдельную категорию — тех, с кем приятно проводить время, кувыркаться в постели, смотреть дорамы под хруст наггетсов из Мака, но… и тех, с кем судьбу не свяжешь, с кем быт не наладишь. Почему Минхо в эту категорию не входил? Да банально потому, что Джисон чувствовал блядских бабочек в животе, адовый прилив крови к лёгким и всему, что пониже, когда видел одну его улыбку. Ему не нужно было время, чтобы притереться к Минхо, пообвыкнуться с его закидонами: отчего-то Минхо хотелось принять со всеми его косяками и заскоками, любой придурью, смириться с его привычками и распорядком. Просто, без причин. И это всё — последствия одного столкновения и невинных подшучиваний Минхо. Джисона к Минхо тянуло необъяснимо, поэтому стало бы легче — хотя бы совести — если бы у него оказалась хоть одна родинка. Чанни-хён как-то задал резонный вопрос: «Ну, найдёшь ты во рту у себя одну маленькую, крохотную отметку, а что, если под одеждой Минхо скрывает ещё две или три? Что тогда делать будешь, страдалец?» А Джисон тогда жалобно крякнул и сбежал от нравоучений подальше, потому что думать забыл о том, что родинки и на слизистых могут находиться. Он светил фонариком в рот, шевеля языком, делал фото со вспышкой (тщетно), глаза закатывал во все стороны, надеясь хоть на маленькое пятнышко на глазном яблоке (да, он разрешил бы Минхо ткнуть себе пальцем в глаз — беспрекословно), но надежда таяла. Вот в носу он ещё не искал, поэтому пять минут насиловал его триммером до раздражения и потёртостей, до кровавых царапин, а потом ещё пять пытался высмотреть в чернющих глубинах носа хотя бы намёк. Ха-ха, подумал Джисон. На что он рассчитывал? Была ещё одна вероятность, которую Джисон рассматривал как маловероятную: что при рождении у него была родственная душа, но она покинула этот мир, его не дождавшись. Обратный сценарий разницы в возрасте, где донсэном был он. Мама заверяла, что будь у него где-нибудь родинка, исчезнувшая впоследствии — она сказала бы ему об этом сразу же, как он смог бы объять ситуацию разумом и принять её. Джисон даже черепушку свою во время службы раз сто перепроверял. В общем, выходило всё так, что родственной души у него не было на девяносто пять процентов. Потому что только у пяти процентов людей по статистическим данным за предыдущие сто двадцать лет и ещё тридцать лет клинических испытаний родинок не было вообще. Родинки можно было проявить насильно (и эти клинические испытания потом прикрыли за антигуманность и угрозу S-уровня для человеческого здоровья), что неизбежно приводило к раку кожи, но вот Джисон на подпольные авантюры соглашаться не хотел (те, кто соглашались — безумцы), просто принял тот факт, что он — неудачник. А разве такому, как Минхо, нужен был неудачник? Джисон наблюдал за ним во все свои зрячие ныне глаза (спасибо маме с папой за то, что уговорили пойти на лазерную коррекцию и избавиться от уродливых пластмассовых очков) и страдал. Минхо прекрасен в любом своём проявлении — когда он скачет по кампусу лёгкой походкой грациозной лани, когда ходит, словно окосевший медведь, нелепо расставляя ноги. Когда смеётся до солнечных лучиков, восходящих к вискам, когда закатывает глаза так, будто те вот-вот и провалятся вовнутрь. Когда улыбается очаровательно, словно для рекламы косметического бренда, когда в порыве тупизны или абстрагирования от внешнего мира нелепо разевает рот, делаясь похожим на имбецила. Джисон хотел сдохнуть. Вот настолько этот Минхо у него в голове засел. И чего Минхо, спрашивал он у разума. Разум не отвечал, за правдивым ответом надо было к сердцу обращаться. А то стучало себе и стучало, оставаясь глухим к чужим мольбам. Джисону ведь на самом деле девушки больше нравились. И союз родственных душ чаще рождался у пар противоположного пола. Так что Джисон не тешил себя даже мизерными шансами. Нельзя было тешиться тем, чего отродясь не было. Конечно, государствам в последнее время стало сложнее игнорировать количество однополых пар, которых с каждым годом образовывалось всё больше (социологи настаивают на том, что это — природный фактор, обязанный ограничивать неконтролируемо повышающуюся рождаемость), поэтому лет двадцать назад на «нетрадиционные» парочки перестали косо поглядывать — против природы не попрёшь, что уж тут, — но публичные проявления любви всё же особо не поощрялись. В унылом консервативном Китае — вообще запрещены были. Там придумали какую-то свою систему контроля родственных душ, и им вот Джисон не завидовал. Лучше уж как он, без «настоящей» пары, или с кем-то случайным, чем под тотальным контролем, будто вышедший по условке уголовник. Итак, Джисону с Минхо ничего не светило. Поэтому он крутнул вентиль, смыв выстриженные волосы с раковины, и нехотя полез за чистящими средствами. Да и стирку можно было бы устроить — зря ему брат на новоселье стиралку что ли припёр? И носки под диваном, кажется, тухли с самого его возвращения из армии. Мама, позвонившая в тот момент, когда Джисон драил полусухой тряпкой натяжной потолок, стоя на стремянке, сразу всё поняла. Она знала о его нелюбви к уборке, несобранности и разгильдяйстве. То, что он внезапно принялся за генеральную уборку, означало лишь одно: он в очередной раз разочаровался в себе. И Джисон, так со стремянки и не спустившись, полчаса убеждал её в обратном, задрав голову к потолку и разглядывая в матовой поверхности своё отражение. *** — Ты совсем обнаглел игнорить меня в ка-токе? — Чанбин-сонбэ подкараулил его у курилки. Сигарету ото рта отнял и себе прикарманил. Потом встал так, чтобы путь к отступлению перекрыть: привалившись плечом к стене и ногу оттопырив. — Я тебе со вчерашнего вечера строчу вообще-то. — Занят был, — отмахнулся Джисон и грустно поглядел в жерло пустой пачки. Отжатая сигарета была последней. — Ты мне тут не пизди, — Чанбин погрозил ему пальцем. — Как мне ответить — занят, а как сопливые твиты о собственной ущербности спамить, так свободен всегда? — Да, — признался Джисон и жалостливо простонал: — Верни сижку-то, а. Херово мне, сонбэ, я ничтожество и слабак. Могу на коленки встать и ещё поныть, надо? — Ты только намекни, кто тебе лишнего пизданул — мы его с ребятами быстро повяжем, сразу бычить перестанет, — ага, ну конечно. Чанбин-сонбэ, каким бы массивным при своей коротконогости ни казался, как бы агрессивно ни выглядел, как бы вызывающе себя ни вёл, и каким бы громким ни был его гаркающий голос, ни на что подобное способен не был. Вообще, если опустить манеру речи Чанбина-сонбэ, тот оказывался плюшевой розовой булкой. За своих всегда горой, всегда слово утешения найдёт, если не сразу, то переберёт пару-другую сотен и вот точно из глубин памяти вырвет. К нему хорошо было приходить и поныть, с ним классно было зависать, у него получались самые лучшие и романтичные строчки. Чанбин-сонбэ — образец многогранного артиста, творчеством обнажающего свою суть. Он мог быть твёрдым, как скала, ранимым, как новорождённый котёнок, быстрым как пулемётная очередь, пробивным и тяжёлым, как бронепоезд. Для Джисона Чанбин-сонбэ — образец подражания сразу после Чанни-хёна. Отнял бы у того первое место, если бы себя хёном кликать разрешил. — Мне кроме самого себя винить некого. Просто я в очередной раз убедился, что дефектный. Бесполезный. И Чанбин-сонбэ сразу уловил суть. Сказал: — Еблан ты, Джисон-а, — качнул головой. — Если так считаешь — то перестань сдерживаться. Пусть плотину рванёт, да и хуй с ней. А вот Джисон сути не уловил — как будто Чанбин-сонбэ знал его гораздо лучше, чем на самом деле, и знал, что в его голове творится. Слова, конечно, на внутренние метания Джисона легли прекрасно, но был ли в них смысл? Чанбин-сонбэ наугад ткнул или просто видел его насквозь? Чанбин-сонбэ пояснил, увидев недоумение, пробившееся на лице Джисона: — Не смотри на деревья, смотри на лес, — став ещё загадочнее, чем нужно. Джисон психанул и молча полез отбирать последнюю сигарету. Чанбин его ладонью по щеке шлёпнул. — Ты себя по кусочкам разбираешь, даёшь себе какие-то характеристики и в каждой разочаровываешься. Взгляни на картину целиком, а! Ноты по отдельности — просто звуки, а вместе они образуют аккорды, могут чередоваться в мелодиях и обретать разный оттенок в зависимости от гаммы. Ты — симпатичный чел, добрый, не последний тупица. Ко всему прочему — ты не обременён родственными душами, а значит — завидная партия для таких же! Ты подойдёшь любому, кто мыслит шире пророческих предназначений, кто не будет ждать у моря погоды, ясно тебе? И ты в праве делать, что хочешь. Хочешь трахнуть Лино — пошёл и трахнул, ясно? О, Лино — сценический псевдоним Минхо. Просто имя у него было очень распространённое, в их универе минимум четыре Ли Минхо училось, так что тому самому Минхо, в которого вкрашился Джисон, пришлось взять псевдоним. Он ведь уже выделялся из всех, был первым на потоке и успел засветиться на подтанцовке у известных исполнителей, а кому-то даже ставил хореографию и был указан в титрах. Звать Минхо по имени зовут, конечно, но в индустрии, куда все учащиеся их направлений стремятся попасть, лучше пользоваться псевдонимом. Ладно бы только в универе, но и в индустрии имя распространено. К тому же, обращаться по псевдониму — знак оказываемого уважения, мол, его уже признают и согласны с тем, что он успешен. А ещё псевдоним — это бренд, и чем чаще он звучит, тем выше репутацию бренда поднимает. А у Минхо уже есть свой бренд, выражающийся в его стиле хореографии и фирменных движениях. — Я не хочу трахнуть Лино, — стал отрицать Джисон. — Ну, что-то же ты хочешь? — Чанбин пожал плечами. — Покормить его с ложечки, принести ему завтрак в постель, нос ему откусить… Джисон не в первый раз пожалел, что поделился с Чанбином-сонбэ своими постэрекционными фантазиями, навеянными влажными снами. Просто Чанбин-сонбэ — единственный знакомый Джисона, бывший открытым геем и совершенно этого не чурающийся. С кем ещё Джисону было делиться странными гейскими реакциями, которых он прежде никогда не наблюдал? Джисон пробовал с парнем, да, всё с тем же Хёнсу, но там было немного сложно. Хёнсу первым к нему подошёл, Джисон его прежде как объект романтический или сексуальный не рассматривал, но с дуру решил согласиться, и тогда принял, что ему в принципе без разницы, с мальчиком или девочкой. Ведь к Джиён он тоже не испытывал ничего особенного. Он не раздевал взглядом мало-мальски симпатичных девочек на физре, не пялился на мальчиков в раздевалке, в армии ему вообще пришлось жить с кучей таких же недозрело-перезрелых мужиков, как он сам, и никому из них не возникало желания что-то куда-то присунуть. Именно поэтому Минхо — личная катастрофа Джисона, который впервые познал на себе все прелести гормональных всплесков. — Хочешь, я вас познакомлю? — предложил Чанбин-сонбэ. — Ты же его знаешь не лучше меня, — обречённо пробурчал в ответ Джисон, осевший вниз и закрывший лицо руками. — Как ты нас познакомишь? — Знаю не знаю, но пересекались же мы. Подойду вместе с тобой, скажу ему, вот, мол, мой хубэ, Хан Джисон, читает — заебись, поёт ангельски, задница — как спелый орех, чё тебе ещё, сука, надо? Бери, пока дают. И всучу тебя ему на поруки. Джисон закашлялся и почувствовал, как стремительно багровеет всё от шеи и до линии роста волос. — Откажусь, пожалуй, — Джисон поднялся, отряхнулся, джинсы поправил на дырявых коленках. Полным ненависти взглядом окинул переломленную сигарету, что Чанбин-сонбэ в жестяную банку из-под консервированных бобов затолкал. — Спасибо за совет, сонбэ, но я лучше как-нибудь сам. — Или могу тебя с кем-нибудь другим свести, хочешь? Если уж тебя так на танцоров встаёт, могу звякнуть братану моему, Уёну, у него целый списочек в гугл-доках имеется. Он у них как диспатч местный, всё про всех шарит, подберёт для тебя кого-нибудь более доступного. Земля, ау! Почему ты ещё не разверзла свои недра и не поглотила кого-нибудь — тупицу Чанбина-сонбэ, который в ступор вводил своими неловкими уёбанскими разговорчиками, или недоумка Джисона, который не знал, как от этих разговорчиков съебать? — Чанбин-сонбэ, — уверенно выжал из себя Джисон. — Спасибо, но я точно уверен, что обойдусь без твоей помощи, — протиснулся мимо него, «по случайности» зловредно наступив ему пяткой на кроссовку, и услышал вслед: — Ты смотри мне, Джисон-а, зачахнет твой цветочек без своевременного полива! Агрх! Шёл бы ты, Чанбин-сонбэ, со своими грёбаными эвфемизмами! Нашёлся тут, блядь, увлажнитель хуев. Джисон, всем видом своим показывая недовольство, потопал в кампус, шугая щебечущих перваков с театрального, забившихся в закуток между складом и чёрным ходом столовой. Как назло, весь мир был против Джисона: противная холодная капля плюнула ему сначала на нос, потом другая запуталась в его коротких жёстких волосах, третья залетела прямо в глаз. И уже спустя пару секунд противная холодная изморось разбивалась микроскопическими брызгами о куртку, стучала назойливо по спине, на лицо брызгала — Джисон скорчил рожу и всё пытался влагу стереть рукавом толстовки, который тоже пропитался водой довольно быстро, и выходило ничем не лучше, чем если бы он дуршлагом пытался устранить последствия потопа. Зачем придумали дожди в декабре? В кедах противно захлюпало, и Джисон расстроился ещё больше: тут идти-то от курилки до основного корпуса, где ему нужно отсидеть ещё две пары, пять минут. Он пригрозил кулаком облакам, которые совсем чуточку не дотерпели, подумал — чё делать с тем, что он насквозь промокший? Полотенце у кого одолжить? Сменную обувь? Брату позвонить, чтобы завёз сухое тряпьё? Ну вот как так-то, а. И почему именно Джисону не повезло — другие успели в корпус заскочить, а ему мокнуть. Надо было попробовать с театралами в чёрный ход прошмыгнуть, что ли. И пусть пришлось бы петлять по коридорам и бесконечным лестницам, чтобы добраться до своего корпуса, и даже пройтись по совершенно уебански сконструированному туннелю со стеклянными полами, соединявшему корпуса на уровне третьего этажа. Джисон ненавидел мир, мир отвечал ему взаимностью. И вот он, промокший и злой, как чудом выживший щенок-утопленник, мотал башкой и стряхивал с себя противную липкую паутину дождя прямо перед главным входом. А двери они это, того. Заклинило их, короче. Джисон прыгал на резиновом коврике, чтобы автоматические двери отворились, руками в камеру махал. Потом психанул ещё раз — слишком часто что-то его выводили из себя, — и снова сунулся под дождь, чтобы зайти в корпус через соседний вход с турникетом. По закону подлости там стоял Минхо. Весь из себя такой распрекрасный, в дутой синей куртке, жёлтой кепке и моднючих конверсах. Джисон взмолился, чтобы его не заметили — Минхо слишком уж увлечённо с кем-то чатился и по сторонам не глядел, сосредоточенно пялясь в телефон. Ему непогода не мешала — крытое крыльцо со всех сторон укрывало и от ветра, и от дождя. На чертыхания Джисона он внимания не обратил, как и на внезапную тишину, образовавшуюся, стоило Джисону увидеть Минхо. Джисон поспешил взобраться по ступеням, на ходу доставая пропуск, чтобы быстренько миновать Минхо, прошмыгнуть ему за спину и пройти турникет. Но поторопился он зря: на последней ступени он поскользнулся, в ногах запутался и повалился вперёд. Пытаясь удержать равновесие и выровнять корпус, Джисон замахал руками и уже через два расхлябанных шага пропахал носом пол, оказавшись подле Минхо и грудью упав на его вычищенные до блеска конверсы. Все чувства вымелись из Джисона жёсткой щёткой: и стыд от унизительного положения, в котором он оказался, и жгучая обида от того, что перед объектом своей одержимости он предстал в неприглядном виде, и ненависть ко всему, что послужило причиной его позора — к собственной неуклюжести, данной ему от рождения, к мелкому зимнему дождю, начавшемуся так невовремя, к чёртовой администрации университета, выбравшей для отделки ступеней самую скользкую в мире плитку. Всё отошло на задний план, ведь у Джисона в глазах засияли звёзды. И совсем не потому, что он узрел сошедшее с небес Божество, приютившее его в своих ногах. Не потому, что обеспокоенный голос запричитал: «Как ты, дорогой, не ушибся?». А потому, что лоб его нашёл пристанище в железных объятиях стойки турникета. Боль заполонила всё, выжгла от нервных окончаний до подкорки мозга все мысли, тягучая пульсация звоном колокола расходилась по всему раскрошенному лицу, ото лба, где наверняка вскочит шишка размером с теннисный мяч, и вниз по виску и скуле, до самой челюсти. В миг просветления Джисону хотелось только одного: чтобы Минхо бросил его тут умирать. А тот, вопреки мысленным посылам Джисона, не только не ушёл, но и на коленки рядом опустился, за плечо дёрнул. Спросил встревоженно: — Больно? Мне позвать медика? — и попытался помочь подняться. Джисон упорно вставать не хотел и растёкся по полу безвольной тушей, чтобы силёнок у Минхо поднять его не хватило. А тот внезапно оказался богатырём русским: одной рукой за шкирку вцепился, другую под живот просунул, и в два счёта Джисон оказался с ним носом к носу. — О, дорогой, это же ты!.. — Уйди, противный, — Джисон слабо встрепыхнулся, пытаясь от близости уйти и хватки освободиться. Но даже слабое движение головой вызвало новую порцию боли, отчего Джисон проскулил сквозь зубы и совсем размяк. Он прикрыл глаза и стал лицо ощупывать на наличие инородных тел. Инородные тела быстро обнаружились в виде стремительно набухающего комка нервов. — Давай посмотрю, — зафырчал. — Ну и грязнуля же ты. Джисону не хотелось знать, в каком состоянии он находился после минутного лобызания с полом. Джисон не видел, но слышал, как шуршит болоньевая ткань от трения, взвизгивает расходящаяся молния куртки, как отрываются друг от друга липучки — наверняка Минхо открыл внутренний карман. И достал оттуда влажные салфетки, которыми с тщанием принялся вытирать Джисона, приговаривая: — Ко мне, конечно, по-разному подкатывали, но такой оригинальный способ знакомства вижу впервые. В нос ударил тяжёлый спиртовый запах с нотками цветочного аромата. Джисон почему-то думал, что запах Минхо выбирал для себя более мужественный, но запахло не алоэ, а какой-то лавандой. У Джисона в толчке освежитель с таким ароматизатором, так что он старался не дышать, чтобы не повылезали странные ассоциации. — Я к тебе не подкатывал, — насупился Джисон, и, когда Минхо отнял руки от его лица, сбивчиво произнёс: — Спасибо за помощь, сонбэнним, но мне пора. У меня скоро пара начнётся. — И куда ты вот в таком виде собрался, малышню пугать? — подивился Минхо. — Ещё чего. Вот, — подал он Джисону потерянный пропуск. — Пойдём зализывать твои раны. Джисон на слове «зализывать» удивлённо вылупил глаза. Шажок маленький назад сделал, замотал головой осторожно, чтобы не натрясти себе очередной наплыв боли. Он смотрел куда угодно, но не на Минхо, а тот себе совершенно ни в чём не отказывал и обгладывал Джисона голодными взглядами. Как будто до сладенького дорвался. И это было страшно. Когда он заверял Чанни-хёна, что обязательно разберётся со своими проблемами, из-за которых их маленькое продюсерское трио нещадно страдало («Джисон-а, ты опять весь перерыв потратил на то, чтобы за Лино в окошко подглядывать? Трек сам себя не сведёт» — «Сонни, отдохни лучше, у тебя в синяках под глазами скоро папоротник зацветёт» — «Ему Лино подмигнул в столовке, и он с тех пор мне ни одного слова не сказал, засранец, никакого уважения к сонбэ» — «Не трогай ребёнка, тебе просто повезло, что у тебя никогда не было приступов гейской паники» — «С каких пор гейская паника — причина уходить от обязанностей?»), когда обещал Чанбину-сонбэ, что справится сам, Джисон… …не предполагал, что таким вот образом. Потому что если в универе у них с Минхо и был какой-то визуальный контакт, то вот это — совсем другой уровень. Подумать только, они трогали друг друга, говорили друг с другом (если это вообще можно было назвать разговором), и оказалось, что голос у Минхо ещё более сексуальный, чем Джисону казалось. Всего пара фраз, а у Джисона уже вертятся в голове песни, которые Минхо могли бы подойти — с этой завораживающей хрипотцой, тягучими гортанными гласными, подходящие и для эротических сеансов массажа, и для романтического пикника на берегу реки Хан. *** — …и вот стою я, значит, не знаю куда деться, — его решили взять измором. Затолкали в комнату отдыха, смежную со студией, перегородили все входы и выходы (то есть встали спиной к единственной двери), зажали так, что не рыпнуться, и стали допрашивать. Вообще, Джисон сам виноват: не нужно было отправлять то голосовое Чанбину-сонбэ, ой, не нужно было. Но у Джисона никаких сил не оставалось — ни моральных, ни физических. И чтобы его снова не преследовали с обвинениями в игноре, он сказал всё как есть. А теперь его подкараулили в окне между первой и второй парой, на плечо закинули и потащили на клубный этаж. — А дальше, дальше-то чё? — Чанбин-сонбэ нетерпеливо постукивал пальцами скрещенных рук по локтям. — Дай же ребёнку с духом собраться, — одёрнул его Чанни-хён. — Продолжай, Сонни. — Думаю, ну, вот так и разойдёмся. А на что мне было рассчитывать? Я буквально ударил в грязь лицом перед ним, набил себе громадную хуёвину на лбу и ещё и послал его к тому же. А он такой: ну что, дорогой, пойдём тебе раны зализывать. Чанбин-сонбэ радостно заулюлюкал и лыбу давил гнусную. — Конечно, первые мысли у меня не совсем праведные. Он же… он же как кошак бесхозный, я бы совсем не удивился, если бы он действительно вылизывать меня начал… — Джисон старался не вспоминать о том, как на одном из обедов в столовке Минхо кончиком языка тыкал в нос своего друга, а тот с визгом пытался сбежать, но куда там… — Меня прям там зафризило, а он захохотал и потащил меня куда-то. Я думаю: куда он со мной, таким красивым, намылился. Ещё дождь этот мерзкий всё никак не кончался. Так что мы как спустились, он с места стартанул сразу со второй, я едва успел в темп войти и второй раз не наебнуться. Решив, что можно уже не охранять дверь, Чанбин-сонбэ переместился на свой излюбленный стул на колёсиках перед MIDI-клавиатурой, Чанни-хён плюхнулся в кресло, предварительно убрав с него расчехлённую акустическую гитару. Джисону стало чуть проще. Меньше давления словно. — Ну, так он меня в кафешку какую-то привёл. Затолкал в туалет, проследил чтобы я нормально умылся и оттёр грязь с куртки и джинсов. Снова свои салфетки дурацкие всучил, чтобы кеды оттереть. Бумажными полотенцами голову высушил. — Короче, ты там трясся как неприкаянный, а он тебе и то, и другое, и третье. В общем, обслужил тебя по полной. — Ага, — в сотый раз уныло кивнул Джисон. — Потом попросил сотрудника где-нибудь куртки наши просушить, назаказывал столько всего, что я аж выпал. — Ну, ну? И ты что? А он что? — Ну, что он. Посмотрел на меня ещё раз, оценил мой новый прикид, — ткнув пальцем куда-то вверх. — Сказал, что я уже большой мальчик, заживёт — моргнуть не успею. Всё реально не так страшно, как выглядит, — попытался убедить Джисон. — Почти не болит, если не трогать и в зеркало не смотреться. Мы похавали в тишине и по домам разошлись. — Всё? — разочарованно протянул Чанбин-сонбэ. — Я-то уж навоображал себе вашу свадьбу и маленьких минсончиков. — Ну, он у меня QR-код попросил, мы в ка-токе добавились. И я домой пошёл. А по пути он написывал мне, чтобы я не забыл заглянуть в аптеку. Вечером спокойной ночи пожелал. Всё. — Негусто, — резюмировал Чанни-хён. — Но для первого раза неплохо. Так что сегодня обедаешь не с нами. — Это ещё почему? — Джисон на месте подскочил и в молитвенном жесте руки сложил. — Не бросайте меня, сонбэннимы! — Потому что если этот клещ к кому-то присосётся, то не отпустит, пока всю кровь не выпьет, — авторитетно заявил Чанбин-сонбэ. — Но не бойся, я тебе потом гемоглобинчик подниму. Угощу говядиной из нашего с Уёном ресторана, — подмигнул хитро. — Смирись, Джисон-а. Если раньше эту фурию что-то удерживало от первого шага, то теперь, когда его сделал ты, — Джисон протестующе забултыхался, — пусть даже таким образом… — и бровями поиграл. — Да-а, Сонни, желаю тебе удачи, успехов, лада в семейной жизни, — закончил серию отеческих наставлений Чанни-хён. — Почему вы так уверены, что он во мне заинтересован? Вдруг он просто… по доброте душевной, — начал было Джисон, и мигом его перебили: — Да-да, по доброте душевной повёл малолетку за свой счёт отжираться, накормил до пуза, а потом выспрашивал, не бо-бо ли что у маленького Джи-Джи. Будь Джисон хоть капельку смелее — он послал бы их в далёкое пешее. Но нет, он был таким, каким был. Затюканным маленьким мальчиком, за чьи отношения «старшие братишки-наставники» болели горячее, чем за собственные. Чанбин-сонбэ, впрочем, осознал, что палку перегнул, так что цыкнул. — Ладно, не суть. Просто забей ты на это родство душ и всё такое. Вон как удачно всё складывается — сама Судьба вам благоволит. Джисон ни о какой такой Судьбе не думать и не смел. Так, стечение обстоятельств. А что ему делать, если откроется, что та самая тюкнутая родинка на носу Минхо — проявленная? Что у него кто-то есть, но он не афиширует? Вчера ему не показалось, что Минхо отнёсся к нему с издёвкой. Скорее, с пониманием. И не раз оказывал знаки внимания — с чем уж точно Джисон никак смириться не мог. То по руке погладит, то по заднице шлепок отвесит, то невзначай под столом щиколоткой щиколотки коснётся — ну вот куда это всё девать?! Из памяти не стереть, и ночь потом Джисон еле пережил. И этот «следующий раз», о котором сказал Минхо… «В следующий раз решать, кто платит, будем по-честному», — да, вот так и сказал. Это же означало, что Джисона ждала минимум ещё одна встреча с Минхо, который кроме как «дорогой» к нему и не обращался никак. — Как гласит житейская мудрость, все проблемы — от недотраха, — окончил разговор Чанбин-сонбэ. — И поэтому почётную обязанность дотрахать меня окончательно ты взвалил на себя, сонбэ? — огрызнулся Джисон. — Если хочешь не мозгоёбки, а какой-то другой ёбки — ошибся адресом, — ничуть не рассердился Чанбин-сонбэ и даже как-то по-доброму усмехнулся: — Проваливай, сопля, у тебя скоро занятия продолжатся. Джисон показал ему язык, покривив лицом, брошенный у порога рюкзак поднял и вышел в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Он не представлял, что делать дальше. Нудная и длинная лекция длилась бесконечно, поэтому у Джисона было время пораскинуть мозгами, наконец-то свободными от фрикций Чанбина-сонбэ. Ну право слово, он реально скоро там мозоли натрёт! В тетради Джисон выводил остроугольные загогулины, в которых отдалённо угадывались острые черты лица его зазнобы. Потом Джисон всё это зачёркивал и начинал заново, но выходило всё то же. После самого скучного в жизни английского Джисон на всех парах побежал в столовую, чтобы донимать своих сонбэ уже резонно и с аргументацией: приближались короткие зимние каникулы, после них — сдача проектов по продюсерскому мастерству, которое вёл зав кафедрой профессор Ким, и вот сам проект Джисона был более чем самодостаточен. По методичке профессора Джисон выполнил задание на сто из ста: выбрал готовую минусовку, полностью поменял аранжировку, переписал текст в соответствии с выпавшей случайным образом темой, но… исполнителя не нашёл. А профессор Ким сказал ему: «Студент Хан, у Вас прекрасные вокальные данные и великолепная дикция, но Вашу манеру исполнения я слышал за этот семестр тысячу раз. Скооперируйтесь с другими учащимися, как делает большинство: Вы всё-таки поступили на специальность «продюсирование», я буду оценивать не Ваше исполнение, а качество Вашей работы как продюсера. Вы не находите увлекательной работу с кем-то помимо себя? Вам придётся подстраиваться под чужой темп, править ошибки, которых Вы сами бы ни за что не совершили, возможно, Вы увидите что-то новое при кооперации с артистом — что-то, на что не обратили бы внимание и не взглянули под другим углом при стандартных обстоятельствах». Вообще, профессор Ким был прав. В записи треков Чанбина-сонбэ поучаствовала половина университета, у Чанни-хёна долгосрочное соглашение с Ян Чонином с вокального, Хонджун и Сонхва делили на двоих Чонхо — одногруппника Чонина. У всех всё было заебись, но Джисону в сотрудничестве почему-то отказывали. Его последней надеждой был Ким Сынмин, но того не особо дружелюбно привечали в их «продюсерском кружке» из-за сложного характера и упёртости. Сынмин был немного мелочным и заносчивым, он не любил, когда к нему плохо относились, а свою излишнюю честность он почитал за достоинство. То же Сынмин ценил и в других людях — резко негативно относился к тем, кто обсуждал других за их спинами, злословил и клеветал. В общем и целом Сынмин был классным парнем, но каким-то… странным. Джисон не понимал его сложного юмора, неясных телодвижений и позиции по поводу исполнительства. Да, Сынмин пел великолепно — и был одним из лучших, хотя с Джисоном они были ровесниками, — и всегда выкладывался на максимум. Но найти к нему подход — слишком сложно. Профессор не запрещал Джисону привлекать и тех, кто учился с ним на одной специальности — в случае чего он попросил бы Чанни-хёна, тот не отказал бы, но перед этим Джисон решил испытать удачу. Так вот, с Сынмином, последней надеждой человечества в лице Джисона, не сложилось. Просто когда он подошёл к Сынмину на прошлой неделе, тот зависал с противным Хёнджином, которого Джисон предвзято недолюбливал. Надо быть лояльнее, говорил себе Джисон, но когда он открыл рот, чтобы предложить Сынмину сотрудничество, этот противный Хёнджин тут же погнал его вон, мол, Сынминни слишком занят, чтобы возиться с такой надоедой, как ты. С чего это он взял, будто бы Джисон — надоеда? Да он в стенах университета всё время проводил только с Чанбином-сонбэ и Чанни-хёном, и ни один из них не был близок Хёнджину, чтобы у того была возможность ревновать. Поэтому предвзятость в недолюбливании у Джисона исчезла мигом — теперь у него были все основания называть Хёнджина задницей. Варианты у Джисона кончились и сейчас он собирался слёзно просить Чанни-хёна поработать вместе с ним, но… Конечно, противные сонбэ сдержали своё слово и на обед не пришли. Поди заперлись в своей студии и выдрачивали новую лирику для сторонних проектов, к учёбе не относящихся. Джисон тоже, может, хотел бы — да только в студию ему был ход закрыт, пока он с собственной учёбой дела не уладит. Вот приведёт на запись исполнителя — добро пожаловать, а нет — ну так и шёл вон, засранец мелкий. Чанни-хён почему-то поддерживал Чанбина-сонбэ и настаивал на том, что Джисону лучше сосредоточиться на посильных задачах и внимание не распылять на то, что ему пока не упёрлось. Так что в столовой Джисон куковал один. Сканировал пристальным взглядом студентов — авось, найдёт кого-нибудь, кто не откажет в плёвом деле, да только почему-то стоило Джисону с кем-то взглядом встретиться — все тут же отворачивались, глаза тупили и на месте ёрзали, словно неуютно им из-за Джисона. Джисон винил в этом «красоту» на лице — сейчас он выглядел как какой-то бунтарь, плохиш из сопливой дорамы, наверняка все считали, что он подрался с кем-то, потому что кем он был по их мнению? Студентом, который сразу после поступления пошёл в армию? Вояка и драчун, значится. Джисон не был душой компании — по крайней мере компании, в которой никого не знал. По студенческим тусовкам не шастал, в общаге не жил, вот и вся его характеристика. — До-ро-гой, — мурлыкнули ему на ухо остывающим воздухом, отчего Джисон палочки уронил и резко дёрнулся, затылком врезавшись в костлявое плечо. — Почему один? Где твои красивые друзья? — С-сонбэ, — от неожиданности Джисон споткнулся на ровном слове. И понял: да, он действительно попал. Всё, что прочили ему многоуважаемые поклон-им-до-земли собэннимы, не выдумка. После мнимого «первого шага» чётко разграничивающая их вселенные черта стёрлась. Хлоп! Большой взрыв, и Минхо уселся вполоборота по правую руку от Джисона, по столу растёкся, щёку в ладонь упёр. И даже не попробовал скрыть чертовщину на своём лице. Долгоиграющую чертовщину, с заделом на будущие подъёбочки, шутеечки и сарказм. — Хорошо спал? — и вот наверняка в этих словах был подтекст — Джисон чуть не покраснел, потому что спалось ему отвратительно — хуже, чем когда ему было двенадцать, и стручок, который по его предположениям годился только чтобы шлаки из организма отводить, вставать начал на любую дичь — от фурри в рекламе хлопьев до грудастой продавщицы репы на рынке, куда Джисон со старшим братом ходили каждое воскресенье. Однажды у Джисона встало даже на кактус, в котором его воображение углядело изгибы соблазнительной фигуры (этот кактус стоял у соседа на балконе ещё лет пять, что дало возможность взрослому Джисону убедиться — даже у конченного ёбыря-террориста не возникло бы сочных кактусовых парейдолических иллюзий). Конечно, после того как четырёхмесячные фантазии Джисона приблизились к реальности прошлым днём, никакие пожелания доброй и спокойной ночи не помогли бы. Минхо как будто бы читал его потаённые пошлые мыслишки, потому что ехидно так улыбнулся и добавил: — Шишкуёвина спать не мешала? Шишкуёвина очень даже мешала, хотелось бы ответить Джисону, но он промолчал. Попытался доесть, но Минхо, который видимо бросил ради него свою компанию, скучал без нормального собеседника. Брошенная компания в их сторону не смотрела даже, поэтому угрызений совести у Джисона не имелось (он это не крал). — Дорогой, почему ты молчишь? — Минхо просунул руку под мышку Джисона и обхватил ей его руку. Так, как делают парочки, вообще-то, господин Ли, остановитесь. — Джисон. Меня зовут Хан Джисон, — ответил спустя минуту Джисон, но лишь потому, что Минхо стал оттягивать его мочку уха. — Конечно же я знаю, как тебя зовут! — последовало восклицание. — Хан Джисон, первокурсник с продюсирования, входит в продюсерскую группу «3RACHA», служил. Ты очень заметный мальчик, о тебе языками чешут все, кому не лень. У нас, в среде артистов и работников сцены, все друг друга знают. Уверен, что и ты обо мне не раз слышал. Да ведь, дорогой? Или мне лучше звать тебя Ханни? Джисон мученически сглотнул. — Да, Лино-сонбэнним, — покорно признался он. — Фу, звучит просто ужасно, — Минхо закатил глаза. — Разрешаю тебе звать меня хёном. — Лино-хён? — попробовал Джисон, и Минхо покачал головой. — Хён? — В самый раз, — вот теперь Минхо был доволен. — Но вообще, было бы здорово, если бы мой дорогой был со мной чуть нежнее и ласковее. Джисон решительно ничего не понимал и старался осознать, с какого момента он оказался в собственнических отношениях с немного ёбнутым сексуальным красавчиком. Который прямо сейчас, на глазах у всех, лапал его задницу, в три погибели согнувшись и забравшись на него чуть ли не с ногами. — Хён, а что ты делаешь? — не то чтобы Джисон пытался Минхо вразумить, да и стесняться ему перед незнакомыми по факту людьми нечего, но всё равно что-то не по себе было. — Рас, — сжал разок, — кре, — ещё один, — по, — а сейчас шлепок, — ща-ю, — договорил, интонационно взлетев ввысь. Вскоре Минхо сел нормально, и с искренним, чистым наивным лицом поражённо произнёс: — Настоящая?! — Не понял, — у Джисона невольно вырвался смешок. — Ну, твоя задница — настоящая? Такая… крепкая, но в то же время мягкая, желейная такая задница, — сумбурно, с чистым восторгом залепетал Минхо. — О-о, повезло мне, дорогой, в ином случае я бы душу Богу отдал за такую задницу! Но, так или иначе, она в моём распоряжении. Хо-хо. — Что ты имеешь в виду, хён? — Как это что? Ты мне нравишься, я тебе нравлюсь, мы встречаемся — значит, твоя жопка теперь моя. Всё ведь правильно рассчитал? — Минхо поправил шапочку на голове Джисона, оторвав какой-то катышек и щелчком пальцев отправив его себе за спину. — А разве между… этими… — какое-то малословие напало на Джисона, и он даже мысль сформулировать правильно не мог. — Разве между этим вот всем не должно быть каких-то промежуточных этапов?.. — А зачем? — Минхо то ли действительно не понимал, то ли притворялся. — Смотри, Ханни, я поясню на пальчиках. Да, на моих коротеньких, маленьких пальчиках, к слову, на многое способных… Вот ты же не натурал, да, Ханни? Куда тебе с твоими взглядами на мою задницу натуралом быть, верно? — объясняя, как ребёнку, начал Минхо и в самом деле стал загибать пальцы. — И что-то мне подсказывает, ты давно в себе это осознал и принял. Иначе отворачивался бы, злился моим подначиваниям и откровенному флирту… — Это хён так флиртует? — опешил Джисон. — Тогда я тоже флиртую. Когда в очереди за кимчи стою. — Опустим факт твоей эмоциональной несостоятельности, — отмахнулся Минхо и продолжил так же легко: — Ты не натурал, я не натурал — а я очень гейский гей, Ханни, если вдруг тебя это интересовало… — Звучит как: «А ещё мы родились на одной планете, может, это судьба?», — выбилось из Джисона истеричное покашливание. — Именно! Мы, два одиноких нетрадиционных кораблика, два судна особого назначения, плавали в огромном безбрежном океане и вдруг увидели друг друга прямо по курсу! — Минхо обвёл пространство перед собой рукой с двумя загнутыми пальцами. — И мой кораблик очень захотел к твоему пришвартоваться. — Хён, в тебе очень много энтузиазма, но логического обоснуя всё же не хватает, — пафос, льющийся из Минхо изо всех щелей, Джисона слегка расслабил. — Ну просто представь, что мы свайпнули друг друга в Grindr, — провёл другую аналогию Минхо. — Сходили на свиданку и пришли к выводу, что вариант-то очень даже неплохой. — А мы ходили на свиданку? — А разве нет? Ты отожрался сашими на сто тысяч вон! — Минхо ткнул его пальцем в грудь. — А ещё сказал, что мне очень идёт моя кепка, хотя береты идут больше. Еда и комплименты — разве не идеальные компоненты для свидания? — Тогда у меня каждый день по два-три свидания с Чанбином-сонбэ, — совсем уж растерялся Джисон. — Господи, какое ты тупое животное, — зарычал вдруг Минхо. — Просто признай, что поверить не можешь в то, что тебя приметил такой красивый, крутой, умный и очень добрый милашка-хён. — Ага, а ещё талантливый и очень скромный, — подтвердил Джисон. — Что ты от меня хочешь, хён? — Повторяй за мной. Я. — Я. — Встречаюсь. — Встречаюсь..? — С Минхо-хёном. — С каких это пор?! — не стоило заговариваться Джисону, но его никто не предупреждал, что покушение на его жопу произойдёт в столь скором времени. Инструкций не выдали, спасательный круг не всучили, где чёрный выход не показали. — С тех самых, как начали ходить на свидания, — Минхо чуть успокоился и блаженно улыбнулся. — Ну что, дорогой, мне ещё пару пальчиков загнуть или ты сдашься уже наконец? Два раза предлагать не буду, душнила. Вот так Хан Джисон начал встречаться с Ли Минхо, по которому страдал три жалких дня назад, и из-за которого тонул в таких пучинах самобичевания, что подсвечивать путь ему отказывались даже рыбы-удильщики.