Приехал в Сеул и нашёл господина Ли

— Это чё за хуйня там ходит, ёпт? — Минхо прищурился, но зоркости это ему не добавило. Он оторвался от полировки классических туфель, которые Хёнджин урвал на распродаже позавчера, и принялся отслеживать высветленную макушку Ёнбока, покинувшего их тусич на подоконнике перед аудиторией методики преподавания. — Ты про какую хуйню? — уточнил Хёнджин. — Лысая такая, ещё башкой качает в такт музыке, — и указал на динамики над потолком. Местные завсегдатаи радиорубки включили Block B. — А, лысая хуйня за его Высочеством Свиноликом? — пренебрежительно скривился Хёнджин. — Да первак какой-то, Чанбин его под крылышко сразу захапал и верещал потом, какой талантище отхватил. Говорят, служить ушёл сразу после поступления, а сейчас вернулся — и куда приткнуться не знает. Обычный фрик. Меня больше волнует то, что Ликси так беззаботно трещит с Чанбином после того, что они там намутили. — Хорошо же расстались, так зачем отношения портить? — Минхо в своём мнении был непоколебим. Он к Чанбину относился ровным счётом никак. Пока тот за рамки не выходил и Ёнбоку вреда не причинял — пущай живёт свою жизнь. — А первак этот что? Зовут как? — Ну нет, Лино-хён, ты же несерьёзно, — Хёнджин, казалось, расстроился. — Он же страшный, как атомная вой… Рука Минхо молниеносно метнулась к упаковке влажных салфеток и страдалец немедленно отчитался: — Хан Джисон, Хан Джисон его имя, больше не знаю ничего! Минхо взял на заметку. Джисон. И чего это он страшненький? Улыбка — само очарование, щёчки тискать так и хочется, а фигурка-то какая — ну загляденье же! Единственный лучик света в этой непроглядной толпе однобоких идиотов. Если ещё и задница настоящей окажется, а не подкладками силиконовыми для белья, какими порой не брезговал Хёнджин — так вообще сокровище. По этому Джисону сразу видно, что он не из тех, кто считает, что из себя что-то представляет. Не ставит себя выше других — уже несомненный жирный плюс. — Из армии, говоришь, вернулся, — хищно облизнулся Минхо. — Воу-воу, так он уже мужчщинна-а. Итак, Минхо подготовил целый план по завоеванию Джисона. *** Пункт первый: установить зрительный контакт. Выполнение первого пункта плана слегка съехало по срокам, потому что на Минхо накатила хандра. Он просто одним утром проснулся, еле-еле разлепил глаза — его организм выразил протест, залепив их ночью сонюшками и сверху, видимо, для надёжности, капнув на ресницы суперклеем. Умывался очень долго, потом в зеркало смотрелся: один глаз смотрел прямо, а второй так и норовил закрыться, и нервно дёргающееся веко ситуацию не спасало. Холодная вода делала хуже — морозец раздражал кожу, хотелось набрать горячую ванну или спрятаться под одеялком этак на полгодика. Семестр только-только начался, а Минхо уже пожелал, чтобы год поскорее кончился, и он мог отсиживаться в своей берлоге сколько душе угодно. Суни, трущийся о его ногу, явно настойчиво о чём-то просил, но Минхо был не в состоянии распознать посылаемые им сигналы, только на автопилоте добрёл до автоматических кормушек, проверил количество корма и воды и заглянул в лотки — после вчерашней смены наполнителя дополнительных действий не требовалось. Минхо чувствовал себя каким-то запрограммированным роботом, на своеволие не способным. Он погряз в рутине, дни тянулись липкими жареными маршмеллоу, сил после «проснуться-умыться-универ-домой-сварганить пожрать» совсем не оставалось. И уже через неделю утром Минхо стоял перед гардеробом добрых десять минут. Он так и не разобрался со стиркой, из чистого у него оставалась зимняя одежда, какое-то застиранное растянутое шмотьё времён старшей школы и что-то из концертного. А всё, в чём он ходил обычно, образовало миниатюрную копию Эвереста на корзине для белья в прихожей перед ванной. Поругавшись немного странным набором слов, Минхо впрыгнул в свободные шорты, какую-то зелёную футболку на три размера больше натянул (кажется, в ней он огород бабушкин пропалывал прошлым летом), водрузил на голову соломенную шляпу и наплевательским взглядом посмотрел на себя ещё разок. Ой, да ладно, и перед кем ему выёбываться-то? Дуни и Дори лежали на подушке в кресле-плетёнке у балконной двери, грелись на ласковом августовском солнышке, залившем теплом половину спальни и остро бьющим по глазам. Вот в сраку это солнце, честно, решил Минхо и вытащил солнечные очки. Расписание сегодня вообще отвратное: одна пара с утра, два окна, ещё одна пара, снова окно, и снова пара. Всё было бы просто замечательно, если бы Минхо не был предоставлен сам себе. В этом семестре ему очень не повезло: почти все курсы по выбору, профессиональные предметы и допы у Хёнджина и Ёнбока от его отличались. Минхо не хотел проходить одни и те же курсы второй раз, поэтому их мегапати оказалась разрушена Всевышним владыкой — деканом Чоном, который чуть ли не каждый месяц радовал их специалитет нововведениями. И мегапати собиралась вместе на изредка совпадающих окнах, обедах и уже в репетиционной. Хёнджин завидовал Чанбину — своему заклятому врагу (о чём Чанбин наверняка не подозревал, а Минхо вообще чуял, что там от ненависти до любви один шаг), и тоже хотел их компании какое-нибудь претенциозное название, а то чего у Чанбина и Чана — «3RACHA», а у них — какой-то танцевальный кружок. Ёнбок Хёнджину втирал, что не только Чанбин уже сколотил себе имя, многие с продюсерского и вокального объединялись в стайки, да и инициатором «3RACHA» был вообще-то Чан, а имя они выбрали себе всего пару недель назад, когда Джисона нашли. Да-а, Джисон. Вот уж о ком Минхо и думать почти забыл. Если бы вчера они не столкнулись рядом с аудиторией профессора Ли, сколько бы ещё Минхо в собственном соку варился — неизвестно. А теперь нагрянуло вот — азарт, интерес и толика возбуждения — не сексуального конечно, нет, Минхо же не окосевший подросток со звенящими яйцами. Пусть у него давно уже никого не было, чувствовал он себя превосходно. Удовлетворение можно получить не только с помощью секса, а Минхо вдобавок сублимировал сексуальную энергию в танцы и после них уже ничего не хотелось. Ни обнимашек с Ёнбоком, ни пререкательств с Хёнджином, ни сеансов мемологии с друзьями из Кимпхо. Минхо и без этих ваших сексов довольно быстро опустошал энергетические резервы, и, чтобы восполнить их, приходилось искать источники то в других, то в себе, и иногда чтобы понять, какой именно подход в очередной раз подойдёт лучше, требовалось время. Транжирить энергию Минхо привык без оглядки, но если он и впрямь хотел бы как-нибудь подкатить к этому загадочному мальчику Джисону, то стоило бы чуть-чуть потерпеть и ограничить себя от бесконечного развлекалова в магазинах, кино, парках аттракционов и других местах, куда Хёнджин волок его с завидной регулярностью. В каком-то смысле теперь разнящиеся расписания — даже плюс. Так вот, какой там был первый пункт плана? Ах, да. Установить зрительный контакт, дать о себе знать. И о себе, и о своём интересе. Поэтому Минхо собрал все свои способности к коммуникабельности в кучу и самым ненавязчивым способом начал на Джисона поглядывать (Ёнбок пару раз спросил: «Ты что, кого-то убить собираешься, хён?», а Хёнджин выдал: «Если бы на меня так пялились, единственное, о чём я бы мечтал — это о мантии-невидимке»). Минхо уверен был, что всё делал правильно. Потому что однажды Джисон тоже на него посмотрел! Это было уже в начале сентября, Минхо наконец-то вернулся в свой обычный режим саркастичного засранца, перестал пугать Хёнджина дутыми на коленях трениками и свитшотами с бледно-жёлтыми неотстирываемыми пятнами, выдал новую отпадную хорягу для конкурсного выступления перваков на региональных, даже опробовал лёгкий мейк по настоянию Ёнбока (который обычно не признавал, потому что когда тренировки или репетиции — какая к хуям косметика вообще, всё же потечёт, а космические суммы за дорогую профессиональную косметику Минхо выкладывать был не готов). Так вот, Минхо преисполнился задорного настроения и тискал Ёнбока в столовой, в которую завезли свежайшую партию шоколадного мороженого, и как раз, когда Минхо готов был укусить Ёнбока за мочку уха (а чё он его не слушался? Сказано было: делись с хёном, цыплёночек), как тот шикнул, пихнул его и произнёс: — На тебя тут это… пялятся, хён. Сам-знаешь-кто. Внутри Минхо взорвалась атомная бомба, не иначе — никаких банальных фейерверков и прочей мишуры. Вот прям громыхнуло, как «Толстяком» над Нагасаки в сорок пятом. Минхо чуть со стула не наебнулся: затылком в пол, ногами к богу. Он резко голову вскинул — и вот оно. Джисон размеренно жевал капусту, его щёки раздулись до размера настоящих Звёзд Смерти (или сказ о том, как Минхо на тёмную сторону переходил), смерть случилась и у сердечка Минхо — оно ёкнуло так противно, к горлу ком от волнения подступил, но Минхо не был бы Минхо, не умей он максимально быстро адаптироваться к обстоятельствам. Так вот, Джисон почему-то смотрел на них (или только на Минхо — надежда умирает последней), но не выказывал никаких признаков заинтересованности, любопытства или даже недоумения. Просто вот смотрел и всё на этом. Минхо решил взять ситуацию в свои руки и стал смотреть в ответ. Очень долго, пока не убедился в том, что Джисон обращал внимание именно на него. Не на сладенького пирожка Ёнбока, не на стервозного Хёнджина-баклажана. А вот на него, Минхо. Ну, вот так у Минхо появился шанс, и он приступил ко второму пункту плана. Пункт второй: оказывать знаки внимания. Когда Минхо допетрил, что они, оказывается, всё это время смотрели друг на друга, но просто волшебным образом не пересекались, так как не совпадали в таймингах, стало чуть проще. И принесло облегчение — значит, Минхо не зря старался выделяться (за Хёнджинов стёб, мол, чтобы выделяться из толпы фриков, то стоит быть нормальным, а не на всю голову ёбнутым, как ты, хён, тот получил влажной салфеткой, засунутой в трусы промеж булок). Теперь переглядывались они чаще, и Минхо решил: пора кокетничать. Джисон стоял у окна на втором этаже и безмятежно наблюдал за парковой зоной, пока привалившийся к нему Чанбин о чём-то экспрессивно рассказывал, активно жестикулируя. А Минхо с Хёнджином в этой парковой зоне перекус устроили, разложив на газоне плед из кладовки. Опять встреча взглядов, опять безмолвный разговор (в голове Минхо представлял его себе как «Привет, дорогой» — «Привет, детка» — «Хочешь спуститься ко мне и полежать на моих коленках?» — «Если бы не противный Свинолик, то с радостью, но увы»), и для кокетства самое оно вообще-то. Вот Минхо и помахал Джисону непринуждённо, отчего тот как будто испугался и из виду скрылся, оставив растерянного Чанбина перед окном одного. Минхо недовольно поджал губы. Хёнджин спросил: — Хён, ты чего? — и проследил за взглядом Минхо. — Ты чего, с этим хрюнделем флиртуешь?! — Слишком навязчиво, да? — невпопад ответил Минхо, будто не слыша вопроса. — Скорее уж травмоопасно. Ты что, каждую молекулу воздуха надвое рассечь пытался? — кажется, Минхо случайно задел вязаный берет с козырьком на голове Хёнджина, который тот прижал обеими руками и обиженно дулся теперь. Следующий шанс проявить себя выпал через неделю. Минхо стоял перед лифтом с вешалкой на колёсиках — его попросили доставить сценические костюмы на клубный этаж: то ли перешивать их собрались, то ли просто по фигуре подгонять. Минхо ждал, пока лифт наконец-то удостоит его чести и отворит створки, но тот натужно скрипел, наверняка изнутри раздуваемый от целой оравы студентов, спешащих по домам. А из радиорубки по приставной лестнице спустился Джисон. Потом заозирался по сторонам, по всей видимости, искал Чана, который буквально мгновение назад зашёл за угол вместе с какой-то девчонкой из кинематографистов (Минхо не хотел бы знать, чем в тёмном закоулке занимаются гетеросексуальные парочки, ну явно же не авангардное кино с последнего артхаусного фестиваля обсуждают). В общем, такой вот Минхо — с тремя шапками (на голове сомбреро, на сомбреро стетсон, на стетсоне расшитая пайетками бини), держащий вешалку, норовящую укатиться в радужные ебеня, с перекинутыми через плечо чехлами. И Джисон, который стал прикрывать отрастающий ёжик бейсболкой (Минхо натянул бы на него «немку», выглядело бы до жути мило), слегка ссутулившийся и отошедший ближе к стене, чтобы никому не мешать, в зауженных книзу карго с десятками кармашков и ремешков (даже эти блядские штаны не скрыли округлости сочной жопки), вот такой вот Джисон. Конечно, Минхо воспользовался шансом. И раньше он такого никогда не делал (если не считать подружку из детского сада), поэтому не до конца осознавал, правильно ли исполняет. Минхо чмокнул кончики пальцев свободной руки, раскрыл ладонь и подул на неё. Конечно же, не сводя с Джисона глаз. К сожалению, в эту же секунду звякнул лифт и Минхо поспешил затолкать туда злоебучую вешалку с разъезающимися колёсиками и реакции (если она была) не застал. Что привело его к пункту номер три. Пункт третий: добиться ответной реакции. Это было, пожалуй, сложнее всего. Потому что Джисон только смотрел, и в какой-то момент переглядки Минхо уже не устраивали. Ну кивни ты головой, ну покажи k-heart, ну улыбнись хотя бы! Перед кем же я тут хвостом виляю? Джисон, казалось, был непробиваем. Минхо сказал бы, пуленепробиваем. Потому что однажды он припёрся в таких отпадных галифе, что в них его бёдра казались ещё мощнее и сексуальнее, и устоять не смогли даже Уён со своим братом-акробатом Ёсаном. В другой раз Минхо позволил Ёнбоку сделать какой-то новомодный макияж после ночёвки (а раньше — не позволял, потому что все эти средства Ёнбока вонючие и либо приторно-сладкие, либо слишком резкие, Минхо переживал за обоняние своих кошечек и, честно говоря, своё). Хёнджин назвал это «боевой раскрас», и правда — Минхо таким даже на выступлениях не показывался, что говорить про съёмки клипов и ТВ. Джисон… вёл себя как на экскурсии в галерее мирового уровня. Смотреть продолжал, но чихнуть в сторону «экспоната» боялся. Хотя даже самые незаинтересованные посетители в галереях нет-нет да и выразят восторг, или, может, усмехнутся, отвернутся, сделают хоть что-нибудь! Джисон только смотрел, иногда чуть краснел, но на этом как-то всё. Минхо ушёл в запой. Что было плохо как для его собственной психики, так и для психики окружающих. Потому что Минхо петь не умел, и даже Хёнджин, при всей своей любви и привязанности к нему, терпеть его завывания мог не больше двух часов. Но всё равно каждый вечер тащился с ним в караоке, предварительно купив пачку одноразовых берушей. Потому что запой — это не одно страдальческое посещение караоке. А ровно столько, сколько будет, если сложить весь сопливый репертуар 2PM, Got7, BTS и SHINee. Когда Минхо выжимал из корейской поп-сцены всё, что только мог, он переходил на западные песни. А с английским у Минхо было в разы хуже, чем с пением. Это реальная жизнь, тут минус на минус плюс не давал; так что хандрящий Минхо, поющий Джастина Бибера или Эда Ширана на корявом английском с ужасающим акцентом, — пятый всадник Апокалипсиса. «Всадник на шестицветном коне: Пидорас». Хорошее слово какое, «пидорас», и к Минхо отлично подходило, означая и его гееватую натуру, и натуру сучью, которая выползала каждый раз и говорила: «Если ты страдаешь сам, то заставь страдать и ближнего своего». Ближе Хёнджина и Ёнбока в Сеуле у Минхо никого не было, вот они и попадали под горячую руку. Минхо своим воспалённым мозгом порой выдавал такую поеботу, что после неё следовали долгие периоды затишья (ему было стыдно за то, что он испытывает друзей на прочность), во время которых он заглаживал вину. Вот и после запоя времени на Джисона не хватало: Минхо должен был Хёнджину тыщу мильонов нервных клеток, новые штаны-юбку (предыдущие он случайным образом заблевал так, что запах не устранили ни порошком, ни выветриванием), а ещё долгие сессии нытья. Хёнджин же выслушивал пиздострадания Минхо по поводу Джисона. — Какой же он тупица, я перед ним и так, и этак, а он — нулячий, вот чё ему ещё надо? — Так подойди к нему, скажи, мол, го ебаться, чё титьки-то мять? — Вот поймёт однажды, что упустил такой подарочек как я, всю жизнь жалеть будет! — Такой подарок и врагу не пожелаешь… — Врагу не пожелаешь тебя, Джинни, когда у тебя хоряга не получается. — Пф-ф, когда такое было? — М-м-м… ну не знаю, всегда? А Минхо выслушивал совсем другое: — Тупая свинья, ни черта он в искусстве не понимает! Пишет свои тексты на отъебись, чем оскорбляет настоящих артистов, а потом ходит такой надутый, важный, кому вообще интересно, о чём он читает — ни капли смысла же! — Подумаешь, перепутал Моне и Мане на предзаписи, — закатывал глаза Минхо. — На релизе же исправил. — И Бэнкси этот… как все заебали со своим Бэнкси — новая икона андеграунда, видите ли… А чё они о нём знают, а? Вот скажи, хён… Хули они о нём знают, кроме того, что он с граффити начинал и всякими анти-измами обмазывался? — Ну это же тема их промежуточного экзамена по современному искусству, у них не было выб… — И как Ликси встречался с этим дном… Ничтожество худосочное! — Когда Чанбин встречался с Ликсом, ты Чанбина ревновал или Ликса, а то я уже не уверен? За всей этой нервотрёпкой Минхо чуть не отошёл от плана. Разбушевался пышным жаром октябрь, Минхо готовился к тому, чтобы постареть ещё на один год, всё шло как-то монотонно, что ли. Однообразная учёба, в репетиционных всё точно так же: Минхо вкалывал до седьмого пота, мелких наставлял и со старшими программы ставил, сам успел съездить в Японию на две недели вместе с другими лучшими студентами курса — их позвали на подтанцовку к очередным айдолам, что пошло в копилочку стажа и закрыло парочку зачётов. Минхо когда-то мечтал о сцене, но потом решил, что не для него вся эта кутерьма. Он не мог стать просто именитым танцором — всё же, те были на совершенно ином уровне, и Минхо до них — как на черепахе до Луны. Не собирался становиться айдолом (потому что всё, что умел — танцевать) или вообще соваться в индустрию, потому что он уже въехал, как там всё работает. Учить всяких расфуфыренных красавчиков своему ремеслу он не желал: о нём ведь никто не узнает, его не упомянут в интервью, не скажут спасибо, зато в кошельке — да, будет туго от монеток. И даже если он станет известен в узких кругах, за него будет грызться «большая тройка» — что это удовлетворит кроме его самолюбия? Поэтому план у Минхо был простой: он хотел стать хореографом в школе-студии. Самым простым, участвовать со своими детишками в маленьких конкурсах, брать призовые места, видеть, как они растут и преодолевают трудности, как и он когда-то. В лучшем случае, о нём напишут в газетах, зато тогда он точно будет знать, что его труды окупились с лихвой. Потому что хореографа со стороны забудут быстро, ему на смену придут десятки таких же, а первый учитель — он всегда особенный. Настало восьмое октября. И впервые напротив третьего пункта Минхо мог смело поставить галочку. Администрация университета устроила день открытых дверей, приуроченный к празднованию Дня Хангыля. Почти все кафедры подготовили что-то для выставки: каллиграфию, живопись, короткометражки или детские песенки про буковки. Театралы поставили спектакль про то, как ван Сенджон издал свой указ и ввёл в употребление национальный алфавит. Универ заполонили экскурсионные гусенички школьников во главе с учителями, началась какая-то концертная программа. Минхо, от суеты освобождённый, помогал Тэмину переносить арт-инсталляцию из кабинета искусств в выставочный зал и остановился, услышав вдруг детский плач. Маленький первоклашка отстал от группы, засмотревшись на красочную вывеску в коридоре, заблудился и забрёл в корпус, где почти никого не было — вся основная шумиха происходила в другом крыле; неудивительно, что на мальчишку никто не наткнулся: студенты пользовались другими входами и выходами, предпочитали не основную лестницу, а боковые. Тэмин убедил Минхо в том, что дальше справится сам или вызовёт кого на подмогу, так что тот с чистым сердцем мальчишку успокаивать пошёл. Угостил завалявшимся в кармане леденцом, на руки подхватил и понёс туда, где, по его мнению, должны были быть экскурсионные группы первоклассников. Минхо всегда имел при себе пачку салфеток, так что вытер мальчишке слёзы, отвлёк бессмысленным рассказом про подготовку к экскурсии, шепнул по секрету: — Вот видишь это всё, красиво, правда? Это мы для вас старались, только вас и ждали, очень хотели, чтобы вам понравилось. Тебе же понравилось, малыш? Когда Минхо доставил мальчишку разволновавшейся потерянной учительнице, то коротко объяснил ситуацию, напоследок по лохматой кучерявой голове похлопал и на пятках развернулся. А там — Джисон. Улыбнулся ему робко. Трепыхнулось что-то в груди у Минхо, как будто клетка его грудная — птичья, а внутри пернатые певцы на волю рвались, заливисто чирикали, мятежничали. Минхо подойти к Джисону захотелось, а тот тут же в толпе затерялся. Не в этот раз, подумал Минхо тогда. И не в этот, когда на его приветственный жест Джисон голову склонил. Пункт четвёртый: завести разговор. И тут Минхо одолело мужское бессилие. Он уже убедился во всём, что хотел, даже Ёнбока на разведку посылал (тот порасспрашивал Чанбина, так мол и так, свободен ли Джисон, по девочкам ли, или же без разницы, обременён ли родственной душой, может, заглядывается на кого), но… к решительным действиям перейти опасался. Хёнджин ворчал: всё же ясно, потрахайтесь, наконец, уже весь универ судачит о том, как вы глазки друг другу строите, скоро тотализатор откроют. А Минхо настолько не до этого было, кто там что говорит и на что ставить собирается. Минхо млел от того, как мило Джисон пережёвывал обед, как увлечённо обсуждал с Чанбином и Чаном новые треки или учёбу (краем уха Минхо цеплял их разговоры), как заливался краской всякий раз, когда они сталкивались в коридорах, дверях или аудиториях. И пора бы уже брать всё в свои руки, ногами пошевелить и реально подойти, руку протянуть, сказать что-то вроде: «Я — Ли Минхо, можно Лино, можно хён, можно сладкая булка, можно котёночек, как тебе угодно, потому что ты мне нравишься, давай встречаться», но не получалось. Минхо выискивал и придумывал отговорки, уже даже Ёнбок не выдержал и начал его выстёбывать — чего себе раньше никогда не позволял. А потом всё вышло само собой, ноябрь пролетел махом в подготовке к экзаменам, кое-что Минхо успел закрыть досрочно ввиду своих заслуг перед университетом, преподаватели часто шли ему на уступки (посмотрел бы Минхо на них, если бы они узнали, как он обычно ведёт себя и о чём страдает), так что… к декабрю Минхо собрался с духом. Маме даже признался, что да, наконец-то ему понравился мальчик, нет, мам, не хулиган, очень красивый, служил даже, учится хорошо (по слухам), никого не задирает. Да-да, мам, приличный, да, точно не как этот мой Чонгук из телевизора, никаких татуировок… Ну, тут не знаю, я его без одежды ещё не видел… А с кем мне ещё этим делиться, мам? Ты сама спросила! Стоял, значит, Минхо, на мамин допрос отвечал, а тут Джисон сам к нему подошёл. Нет, не так. Джисон упал к его ногам, недолго сопротивляясь гравитации. Минхо поначалу и не понял, что это он. Голос приглушённый знакомым показался, волосы отросли, со спины в этой уродливой (на самом деле крайне милой) шапке опознать конкретно его было сложно. Тем более у Минхо шок — на него свалился человек и с таким звоном о турникет врезался, что в первую очередь переживать надо было не о том, Джисон это или нет, а жив ли он вообще. Минхо, как обычно, когда паниковал, чушь начал нести, да и Джисон лучше не был, у Минхо даже не получилось запечатлеть в памяти каждый момент их судьбоносной встречи. Кое-как Минхо придумал, что ему делать и… …повёл Джисона кормить. А-а-а, да ладно, ладно. Минхо не заботило, хорошо ли Джисон питается, не слишком ли сильно он ударился (раз соображать и бегать мог — не о чём беспокоиться, Минхо по специальности своей столько пар по анатомии, физиологии и основам медицины отсидел, что уже поднаторел в выявлении травм и определении степени их опасности), нет ли у него планов. Минхо хотел посмотреть, как Джисон будет есть. Возможно, это какой-то фетиш? Но Минхо наслаждался каждый раз, когда Джисон раздувал свои щёчки, заталкивая в рот еду (неважно, какую — хоть мясо, хоть лапшу, хоть капустку), когда двигал челюстью, силясь всё пережевать, когда играли его желваки, ходуном под кожей ходили. Да, Минхо это нравилось. Потому что ему в принципе нравилось подобное, или потому что ему нравился Джисон, а значит — всё, что с ним связано? У Минхо, он верил, будет миллион возможностей узнать это. Пункт пятый: позвать на свидание, к которому Минхо спешно решил перейти, определённо удался. Он устроил трёхчасовой общий созвон с мегапати после того, как разошёлся с Джисоном на перекрёстке. — Ты нормальный?! — верещал Хёнджин. — Что значит «как думаете, когда я могу предложить ему съехаться»?! Вы… Ты!.. Вы поговорили один раз! — Он — идеальный, — отрезал Минхо. — Хочу до самой смерти готовить ему еду. — Ты не еду готовить ему хочешь, — Ёнбок, как и всегда, зрел в суть. — А видеть, как он её ест. — Даже если и так. В отличие от вас, он различает моих котиков и помнит их по именам. А вы — неблагодарные ублюдки. — Это ты нам так инако сообщаешь о том, что он сталкерил твою инсту? Типа: смотрите, какой у меня мужик заботливый, мы ещё не познакомились, а он уже готов усыновить моих деток. — Но это же мило! — Спасибо, Бокки, хоть кто-то понимает мои чувства. А не душнила. — Ладно-ладно, я — душнила, но у тебя учился, хён. Что у тебя там дальше по плану-то? Пункт шестой: предложить встречаться. Предлагать Минхо никогда не умел. Скажите спасибо, что хоть перед фактом поставил. Пункт седьмой: наладить физический контакт. Ладно, технически, теперь они встречались. Джисон высказал своё согласие как вербально, так и невербально. Поэтому, казалось бы, дальше всё должно было идти своим чередом, но… Минхо кое-что не давало покоя. Они очень много чатились в ка-токе (и использовали одинаковые наборы стикеров — вот это родство душ, а не грёбанные соцветия родинок), пересылали максимально тупые диалоги из общих чатов друг другу, из чего пришли к выводу, что у Чанбина с Хёнджином (что бы у них там ни было) — взаимно. Делились плейлистами в Spotify, и оказалось, что у них гораздо больше общего, чем выглядело со стороны (визуально, конечно же — внешне они разнились как случайно выбранные снежинки с разных полюсов Земли), и Минхо не боялся критиковать что-то в Джисоне: от выбора одежды до любимой манги. Потому что о вкусах не спорят, вот и они не спорили, а здраво обсуждали недостатки друг друга. А ещё они друг друга отлично дополняли. Минхо обожал готовить, а Джисон — есть. Уборку не любили оба, но если приходилось (конечно же приходилось), то у них неплохо получилось бы разделить обязанности. Минхо — стирает, Джисон — гладит и складывает. Джисон сначала щёткой вычищает пыль, а Минхо после моет полы тряпкой. Это всё узналось уже после того, как у Минхо в голове засела идея-фикс о том, что он хотел бы совместить с Джисоном быт. И они оба были ошеломлены открытием: их потянуло друг к другу тогда, когда они не знали ничего, кроме общей информации вроде имён, возрастов и поверхностных вкусов. А когда они перешли на новую стадию отношений (романтических, твердил себе Минхо), то сошлись почти по всем параметрам. Минхо уверен был, что если бы они проходили какой-нибудь глупый тест в интернете, результатом была бы наивысшая совместимость. А не давало покоя Минхо то, что у них отношения (романтические!), но ощущались они как самый натуральный броманс. Джисон, как Минхо убедился и до начала отношений, и после, совершенно не стеснялся физических проявлений симпатии. Он не стремался, когда Минхо брал его за руку, подставлял щёку во время пеших прогулок в сквере, как будто даже тянулся навстречу, но… Сам активности почему-то не проявлял. А Минхо хотел некоего равенства, чтобы они оба вкладывались, а не полагались в каких-то вещах на другого. О чём не надо Минхо мог болтать часами (при желании и настроении), а, когда дело касалось важных вещей, вечно всплывал какой-то ментальный блок: он либо сводил всё в шутку, либо переводил тему — и осознавал это уже постфактум. Минхо понимал — им обоим нужно раскрепоститься (не в том смысле), привыкнуть, построить доверие — которое понималось бы не только разумом, но и подсознанием. Такая вот парочка: у Джисона был блок на тактильный контакт, но говорить на важные темы у него получалось хорошо, а у Минхо всё ровным счётом наоборот. Но то, что Джисон не отпрянул от него даже в первый раз, когда Минхо расцеловал его в обе щеки прямо перед университетом, очень льстило. Во время каникул у них вышла небольшая заминка: Джисон рассказал ему о том, что Хёнджин пресёк его попытку договориться с Сынмином об исполнительстве, а Минхо Хёнджина защитил словами: — Возможно, ты выбрал неподходящее время и должен был сам попытаться ещё раз? — Возможно, твой друг не очень-то меня любит? После того разговора Сынмин добавил меня в чёрный список, а я не из тех, кто будет лезть к человеку, ясно давшему понять, что мне не рады. — Они не слишком уж близки, — о Сынмине речь в мегапати заходила крайне редко. — Возможно, вина лежит на тебе, а не на Хёнджине? — Может хватит этих «возможно»? Случился последний день перед каникулами, и большинство учебных программ заканчивалось в середине декабря. Только некоторые студенты досдавали в начале февраля, там было ещё две учебные недели, как раз предполагающих собой закрытие долгов. И у Джисона остался один-единственный проект. Минхо сидел с ним в ресторане традиционной кухни (с финансами у них тоже всё кстати: перед заказом еды они играли в «камень-ножницы-бумага», и если у кого-то было — с собой или вообще — мало средств, то они были крайне осторожны в выборе), щёлкал палочками, выслушивал позицию Джисона. Не понимал: неужели совсем некого попросить? — Давай я разошлю инфу о поиске исполнителя во все студенческие чаты, — предложил. — Не обязательно же искать в стенах университета? — Я уже Чанни-хёна попросил, — отговорился было Джисон, но Минхо настоял: — Твой Чанни-хён — в каждой бочке затычка. Будь у него воля, он бы разорился до последней нитки, но помог бы каждому нуждающемуся. У него что, своих дел нет? Тем более скоро праздники. Джисон вздохнул. — Давай, — продолжил давить Минхо. — Если я к вечеру никого не найду — буду должен всё, что захочешь, — и подмигнул игриво. Что тут же вызвало бурную реакцию (внутри Минхо дико визжала фанючка Хан Джисона) в виде пылающих ушей, неравномерных пятен по шее и шумного дыхания, а ещё губ, трясущихся в сдерживаемой улыбке. — А если найду, то наоборот. — Уже вечер, — напомнил Джисон. — Почти шесть. Минхо всем видом олицетворил фразу «О, Господи» и жеманно махнул рукой. Телефон разлочил, быстро рассылку намутил и уже через пять-десять минут посыпались уведомления — а они были включены только на сообщения, где его, Минхо, тегали. Впрочем, после короткой проверки Минхо отчего-то телефон вообще вырубил. — Сдаюсь. Джисон вопросительно приподнял брови. — Половина ржёт, что я ради тебя готов устроить революцию, вторая говорит, что ты слишком пугающий. Уёбища, — зафырчал Минхо. — Я им покажу, кто на самом деле может быть пугающим. — Хён, да ладно тебе, забыли, — попытался усмирить его Джисон. — У меня всё под контролем. С Чанни-хёном легко работается, управимся за полчаса, уж для получаса выкроить время несложно. — Нихренашеньки, — упёрся рогом Минхо. — Диктуй адрес и время, когда там в эту студию подойти. Я что-нибудь придумаю. По крайне мере, думал Минхо, есть вариант поставить ультиматум Хёнджину: или он помогает Джисону, или терпит очередной запой (потому что Сынмин реально Джисона не блокал). А Хёнджин слился, как мразь последняя. Умотал на каникулы с Ёнбоком куда-то загород, инстаграм заспамил подготовкой к Рождеству: как они с Ёнбоком бабушкин дом украшают, ёлку собирают, носки развешивают. Селфи уродские в рождественских свитерах и ободках с оленьими рогами. Ну реально олень. Поэтому Джисон, увидев в студии одного Минхо, только разочарованно простонал: — Слился в последний момент, да? — Нет, — качнул головой Минхо. — А скоро придёт? — Нет. — А долго ждать? — Не-а. — Хён? Это какая-то игра в угадайку? Я в таком не очень силён, — пиздит как дышит, а кто вместе с Минхо на пару в Alias позавчера уделал всех в онлайн-настолках? — Да тут твой исполнитель, тут, — властно приподнял подбородок Минхо. — Давай, показывай, чё делать, я те ща спид-рекординг покажу. Джисон опешил от таких громких заявлений, из кресла приподнялся, наушники с шеи снял и подошёл вплотную. — А хён знает о звукозаписи хоть что-нибудь? — осторожно уточнил Джисон. — Петь — это туда, — Минхо ткнул пальцем через стеклянную перегородку в сторону кабинки звукозаписи. — Открываешь рот, поёшь в микрофон. А ты тыкаешь на кнопки. Хули тут сложного-то? Джисон почему-то некрасиво заржал. И началось. Как оказалось, прям вот так сразу он пускать Минхо в кабинку не захотел. Сначала подключил синтезатор, сыграл ноты очерёдно от низкой до высокой. Установил: песня в этом регистре, ничего сверхъестественного. Минхо так же счёл. Дальше шла распевка: — Нельзя вот так сразу голосовые связки напрягать. Их нужно разогреть, растянуть… Ох, Минхо разогрел и растянул бы кое-что другое (можно и голосовые связки, только вот не распевкой), но покорно сел рядом с Джисоном и внимал. После штробаса и каких-то дыхательных упражнений Джисон заставил Минхо пропеть гаммы сначала по нотам, потом по звукам от «а» до «я». Пробурчал что-то вроде: «Ну, медведь уши не оттоптал и на том спасибо». А потом текст показал. Минхо уже видел его мельком, даже слышал отрывками — как он сам мог выдать какое-то рандомное слово в рандомный момент, так и Джисон мог начать петь что-то не в тему. И этот текст он напевал на четвёртый день их отношений, когда Минхо привёл его знакомиться с котами. Гладил Дори и мычал под нос, а тот как будто своего братана признал и урчал громче положенного (Минхо сначала негодовал — какого чёрта его своенравные кошаки к Джисону полезли как к гостю дорогому, — а потом пищал голосовухами в мегапати-чат «они поладили» как заведённый). — Осилю, — решительно сказал Минхо. И пока Джисон наигрывал на синтезаторе линию мелодии, Минхо вот прямо при нём пытался в ритм въехать. На первые раза три Джисон поправлял его каждые пять секунд, а потом уже раз в полминуты. Через двадцать минут Джисон заверил: — Косяки на обработке поправлю. — Никаких косяков. Кроме тех, которыми мы сегодня поужинаем. — Рыбный маньяк. Минхо дразняще язык показал и в кабинку звукозаписи наконец попал. Джисон объяснил, что в наушниках ему нужно найти баланс звука. Так, чтобы он и себя слышал, и музыку. Минхо сначала не понял. И потом не понял. Решили работать как есть, они же не на ABC-сонгфест записываются. Джисон записывал его, потом останавливал и давал послушать. Минхо почему-то сам себя не узнавал. Разве вот при этом он был настолько ужасен, что Хёнджин запои буквально адскими пытками обзывал?.. — Ты можешь лучше, — подбадривал Джисон, — давай ещё разок. И Минхо покорно начинал сначала. С каждой попыткой он чувствовал себя увереннее, кажется, Джисон доволен был. Он даже в какой-то момент захлопал в ладоши, нажал на кнопку, спросил: — Слушай-слушай, а ты фальцетом эту часть сможешь? — Это как когда тебе яйца сжимают? — Оно, да. — Э-эм. — Ты ноты высокие хорошо берёшь, — Джисон смущённо потёр кончик носа, отводя взгляд. — Тебе нужно просто петь не грудью, а животом. На грудь руку положи и постарайся пропеть так, чтобы она не вибрировала. Воздух должен идти из живота в голову. Не нужно громко, а легонько так, самыми кончиками голосовых связок. — Ох уж эти музыканты со своими даосскими практиками, — скривился Минхо. — «Концентрировать воздух на макушке, вдыхать животом, махать крыльями, посылать сигналы в космос». Покажи как надо да и всё. Так и Джисон к нему подошёл. Со спины приобнял, одну руку умостил на животе, другую под подбородком Минхо. Прокашлялся, потом коротко пропел часть, которую внезапно захотел изменить. Вышло и правда высоко, но тихо. И чарующе. — Может, давай вместе? — Минхо воспользовался возможностью и вжался в Джисона всем телом. Тот булькнул, горло прочистил: — Неудобно будет туда-сюда ходить, чтобы запись контролировать. — У нас с первого раза получится, если порепетировать. Направляй меня, а потом одним дублем. М? — Минхо специально говорил так, чтобы каждая вибрация ложилась Джисону в ладонь. Тот сглотнул и чуть ли не впервые притиснулся к Минхо сам. Они были почти одного роста, так что Минхо о-очень понравилось, как Джисон упирался ему в задницу самым важным. Минхо даже шаловливо слегка поёрзал бёдрами, отчего рука на его животе сжалась в кулак. — Хён, если твоё желание — без каких-либо прелюдий и первых поцелуев разложить меня в студии звукозаписи, то я пойму, — сквозь зубы процедил Джисон. — Но если нас кто-то застукает — штраф платишь ты. Минхо засмеялся грудным смехом, из-за чего тот получился глубоким и явно повысил уровень напряжения. — Репетируем, — на молчание ответил Джисон. — Сейчас принесу телефон. Под минус удобнее. Что ж, дальше дело быстро спорилось. Конечно, за полчаса, которые Джисон дал бы Чану, они не управились. Не управились и за два часа, но этот вечер был самым необычным и удивительным в жизни Минхо. Он никогда не рассматривал себя как исполнителя, хотя частенько слышал об опыте Хёнджина и Ёнбока (последний был особо востребован, так как вкупе с его ангельским личиком шёл настоящий демонический центральный бас). А петь в дуэте с Джисоном, когда их разноплановые голоса растворялись друг в друге, было очень трогательно. Минхо ощущал себя всесильным, направляемый уверенной рукой, он открывал в себе новые стороны. Словно ему всё было по плечу, если Джисон — у него за спиной. Рождество дышало в затылок, когда Джисон скинул ему финальный вариант записи. Первым делом Минхо отправил его маме. Конечно, чтобы «похвастаться своим мужиком», как говаривал Хёнджин. Мама позвонила ему через полчаса, убеждая привезти «этого замечательного молодого человека» в гости как можно скорее — она, как и Хёнджин, не понаслышке знала о запоях сыночки-корзиночки. Только потом — в чат мегапати. Чтобы обзавидовались, сучки. И звук уведомлений отключил, возвращаясь к своему занятию. Он как раз шлялся по магазинам, чтобы подобрать Джисону что-нибудь в подарок. Но терялся в выборе. С Ёнбоком и Хёнджином у них была традиция — на дни рождения дарить друг другу самые ужасные уродливые трусы, которые отыщутся, на Рождество и Новый год — отстойные календари (календари от Минхо были особенными, потому что иллюстрации он рисовал сам, потом сканировал, прогонял через фильтры, а после печатал их в типографии, где его уже как родного знали), на остальные праздники — галстуки (при том, что никто из них галстуки не носил). А Джисону хотелось подарить что-то милое, но с толикой юмора. И вроде календарь с рисунками подходил, но было бы интереснее, если бы он шёл дополнением. А в качестве основного подарка Минхо думал взять что-то другое. Последний парень Минхо подарками не заморачивался вообще и дарил всякую дичь. То рубашку не по размеру, то оправу очков без линз (очки должны быть функциональными, ну что за мода пошла уебанская, тем более от нормальных очков для компьютера или чтения Минхо бы не отказался), то какие-то странные цацки (Минхо что, похож на ёлку?). А Джисон мог вообще ничего не дарить, Минхо от него получил даже больше, чем желал (кроме злоебучего тактильного контакта, будь же смелее, дорогой). В итоге Минхо остановился на банальщине: взял удобный рюкзак с большим количеством отсеков и карманов (не дело это, когда у твоего парня всё из карманов валится, потому что в сумке места нет) и пару простеньких серёг со скромным дизайном (у Джисона проколоты уши, но украшений он не носил по какой-то причине). Дома он занялся какой-то подростковой ерундой: серьги завернул в бумажку с пожеланиями, заныкал их во внутренний потайной кармашек рюкзака, а потом нарезал ещё кучу всяких разных бумажек и рассовал их по остальным карманам. Ему стоит поменьше смотреть западных подростковых фильмов, вот к какому выводу пришёл Минхо. Но решения не изменил. Глупо, да. И что? Родители Джисона умотали на новогодние праздники на горнолыжный курорт (вместе они отмечали только Соллаль), Минхо маму сразу оповестил, что хотел бы с «прекрасным молодым человеком» встретить, «так что много не готовь, мы попозже заедем, папе привет». Да, они встречались всего пару недель, а уже собирались отмечать друг с другом праздники — кто-то решил бы, что они слишком спешат, но Минхо так не считал. Ему хватило этой пары недель, чтобы Джисон у него на подкорках застрял, на периферии зрения чудился, чтобы он засыпал с мыслями о нём и с ними же просыпался. Джисону вечно казалось, что он немного не дотягивает, будто бы не подходит Минхо по каким-то тупым надуманным причинам, и Минхо собрался выкорчевать его сомнения с корнем, прополоть, так сказать, грядку Джисоновой души. Поэтому отправил ему несколько сообщений. Что будем есть, что будем смотреть, ко скольки тебя ждать, не опаздывай. На варочной поверхности уже выстроились в ряд кастрюльки: в одной тушились токпокки, во второй закипал соус, в третью Минхо ножом смахивал с досточки овощи. У него это от мамы, которая за полчаса могла накормить целый взвод, и от бабушки, которая летом привлекала его к заготовкам: вдвоём они квасили капусту, морковь, редьку, мариновали заправки для бульонов, рагу и начинок. Эти две залихватские женщины воспитали такое же требовательное чудовище с громадными запросами в кулинарной сфере. И Минхо был им благодарен, ведь иначе стоял бы он сейчас на кухне, украшая блюда зеленью под плейлист романтических песен, ожидая самого прекрасного и милого парня, который готов был с его рук есть? Пиликнула духовая печь, напомнив Минхо об имбирном печенье по рецепту Ёнбока. Имбирное печенье — самый настоящий атрибут Рождества наравне с венками, сапожками и рождественской елью. Минхо достал три мисочки из выдвижного шкафа с утварью, о каждую разбил по яйцу и слил туда белок, капнул лимонного сока на кончике ложки, и уже приготовился было засыпать всё это дело сахарной пудрой, как зазвонил домофон. Глянув на часы, Минхо убедился, что это не он запаздывал, а Джисон объявился раньше. Но так даже лучше, — Минхо потешил себя мыслью, что имбирное печенье украсить глазурью они смогут вместе. Так и вышло. Джисон сбросил куртку, стоптал кроссовки у коврика, оставшись в дырявых носках (на самом деле это было очаровательно; у Минхо не возникало желания сесть штопать чужие носки, но и смеяться над Джисоном тоже: наводя марафет, Минхо и сам иногда замечал огрехи в своём образе, которые исправлять было уже поздно). Прошёл за Минхо на кухню после короткого дружеского объятия. Суни, Дуни и Дори высыпались Джисону навстречу, пару раз повертелись вокруг него, принюхались — не чужак ли, — и, признав в госте «хозяйского человека», разбежались по своим укрытиям обратно. Джисон помыл руки в хозяйской раковине (других Минхо заставил бы тащиться в санузел), признался, что дурманящий запах рождественского ужина чувствовался аж на лестничной клетке, и помощь предложил. — Выбирай, — сказал Минхо. — Не хочу переводить продукты, поэтому покрасим мы глазурь только в три цвета. — А что из этого глазурь? — забегали по кухонной стойке глаза Джисона. — Сейчас будет. Минхо вручил Джисону венчик и миску, куда Джисон предварительно добавил голубой краситель, заставил взбивать, понемногу добавляя сахарную пудру и ему, и себе. Позже они пошли на исхищрения и залили получившуюся глазурь в полиэтиленовые пакеты, сделали крохотные срезы на уголках и принялись украшать имбирное печенье узорами. Из Минхо художник так себе, поэтому лица на его пряничных человечках получились откровенно криповыми, с чего Джисон адски ржал, хвастаясь своими красивыми носочками и ёлочками. — Мы же не будем ждать полуночи, верно? — Джисон постучал по экрану телефона. — Зачем нам следовать каким-то канонам Рождества? Давай съедим это всё прямо сейчас. — Тогда мой Нетфликс в твоём распоряжении, — кивнул Минхо. — Сбрось всё куда-нибудь с журнального столика. Видите? Минхо даже не сопротивлялся, хотя изначально хотел накрыть барную стойку белой накрахмаленной скатертью, расставить свечи и повесить куда-нибудь веточки омелы (может, такой намёк Джисон бы понял). Но поужинать в семь вечера перед маленьким телевизором на узком диване тоже было неплохо. Особенно под выбранную Джисоном дораму. Когда Суни и Дори вышли на запах жареной свинины, кусочков курицы во фритюре и совершенно нетрадиционных для западного Рождества корейских закусок, Джисон хлопнул себя по лбу: — Совсем забыл! Для вас у меня тоже кое-что найдётся. Заинтригованный, Минхо дождался, пока Джисон заглянет в коридор и вернётся обратно с бумажным пакетом, в котором недвусмысленно звенели бубенцы — издаваемый ими характерный звон нельзя было спутать ни с чем иным. Как оказалось, Джисон и для интеллигентных кошаков Минхо, ждущих своих лакомств, но к столу не лезущих, принёс подарки. Какие-то игрушки (а игрушки всегда нужны, при такой ораве они быстро приходили в негодность), а бубенцы были на свободных мягких ошейниках. Джисон потёр затылок, проговорив: — Ты же часто устраиваешь с ними целые фотосессии. Я подумал, что и на Рождество захочешь. Думаю, им тоже понравится, — и как-то сжался весь, словно ожидая вердикта. Минхо отложил кусочек сашими из осьминога, который уже подхватил палочками, и сами палочки убрал. Чтобы за руку Джисона к себе притянуть, усадив на колени, обнять крепко-крепко, и загудеть ему в ухо, как полярный экспресс. — Какой ты заботливый, дорогой, — заурчал Минхо, ощущая мягкую хватку на плечах. — Может, и для любимого хёна у тебя найдётся подарок? Чужая ладонь в ладони Минхо была горячей и сухой. Он неосознанно принялся обводить большим пальцем костяшку мизинца, чувствуя, как в ответ подрагивают пальцы Джисона. Джисон выдал лишь: — Найдётся, — и осмелел, устроившись на бёдрах Минхо поудобнее. Сидя вот так, лицом к лицу, Минхо имел безграничную возможность разглядывать Джисона — чуть игривого, но прячущего буйство за непроницаемым выражением и поджавшимися губами. Красивый, в миллионный раз подумалось Минхо. Сейчас я его поцелую, подумалось следом. Но Джисон умел разрушать момент не хуже самого Минхо, поэтому опустил взгляд до того, как Минхо потянулся вперёд, свободную руку (вторая осталась в плену у Минхо) в карман-кенгуру затолкал и вытащил оттуда маленький бумажный свёрток. И… Минхо заплакал. А плакал он некрасиво: его нос, которым он гордился, опухал и краснел, становился похожим на редис французского сорта. Бульдожьи щёчки и нижние веки опухали, тянули вниз, и всё лицо из-за этого расплывалось бесформенной мясистой кучей. Он походил на разваренный пельмень в лучшем случае. Так что Минхо, мысленно извинившись, скинул Джисона с себя и рванул в ванную, чтобы закрыться там изнутри на щеколду и усесться на кафель спиной к двери. Причина была проста: ни один из тех, кто когда-либо ухаживал за Минхо, никогда не был к нему столь внимателен. Кто-то мог бы подумать, что подарить кейс для телефона — апофеоз посредственного подарка. Но Джисон вывернул ситуацию наизнанку, превратив обыкновенный кусок пластика в необыкновенную вещь. В материальном плане цена была ей сотня вон, и идея её была простой, незамысловатой. Но почему-то эта идея возникла лишь у Джисона. Не у Хёнджина, который частенько посмеивался над жалобами Минхо, когда тот пальцем стирал самодельный стикер с Дори на простом прозрачном кейсе. Не у Ёнбока, который предлагал не заморачиваться и заказывать в следующий раз стикеров побольше и покачественнее. Не у двух последних его парней, которые и вовсе считали его привязанность к домашним питомцам маниакальной блажью. А Джисон, зная Минхо лично всего пару недель, взял и заказал кейс с индивидуальным дизайном, выбрав из соцсетей Минхо самые любимые его фото с Суни, Дуни и Дори. Вот так вот просто странные нелогичные симпатия и привязанность к удивительному мальчику Джисону в сердце Минхо обратились любовью. Минхо вытащил телефон из кармана домашних штанов и подтянул коленки к груди посильнее. Дотянулся до упаковки влажных салфеток, лежащих на стойке рядом с раковиной, снял старый кейс и положил его на бельевую корзину. А новый надел только после того, как протёр и его и телефон до блеска. По носу тыльной стороной провёл и всхлипнул ещё пару раз, но рыдания зашлись в нём с новыми силами после того, как он набрал мамин номер, а та ответила ему встревоженно: — Сын? Что-то случилось? Разве ты не должен… — Я его люблю-ю… — с надрывом захрипел Минхо. — Мама, я его люблю! Мама знала его лучше всех. Потому и сказала: — Если вы внезапно осознали это при нём, а потом сбежали в свою комнату и начали рыдать, заливая всё вокруг соплями и слюнями, то советую вам, молодой человек, немедленно вернуться и сообщать важные новости не мне, а ему. — Не-ет, — голова затрещала и он чуть не перестал соображать, — не в комнату. — В ванную?! Позор на мои седины, — мама как будто ударила ложкой по столу. — И тебе не стыдно? Не пугай своего мальчика, сын. — Испугаю, если выйду вот так. А мама продолжила причитать: — Ещё больше ты его испугаешь тем, что убёг, сверкая пятками, и оставил его одного, растерянного и разбитого. Вдруг он подумает невесть что, уйдёт, а мне опять придётся к тебе ехать и валерьянкой тебя отпаивать. Пожалей мою больную спину… Ты всё понял? — Угу. Он всё понял, но неправильно. Да, мама дело говорит. Надо вернуться и сообщить важные новости. Минхо высморкался пару раз в раковину, сполоснул лицо тёплой водой, а потом как последний дебил вжался лицом в висящее на сушилке полотенце. И правда, что за ерунду он учинил? Он же старший вроде как, а чудит будто подросток в пубертате. Он должен был показывать свои лучшие стороны, и тогда бы Джисон доверился ему, смог на него положиться. А ведь это его Минхо назвал эмоционально незрелым — получалось напротив: Джисон повёл себя как самый настоящий зрелый внимательный мужчина, а Минхо заныкался в убежище при первом же признаке эмоциональной нестабильности. Если Джисон сбросит со счетов это маленькое недоразумение, Минхо обещает себе впредь действовать более осмотрительно, слиться со словом «стабильность», не косячить с подвывертом. Прокашлявшись, Минхо напоследок проверил, насколько всё плохо (классика: красный нос, красные глаза, раздражение на веках и щеках), и, смирившись, отодвинул щеколду. Самый первый шаг всегда самый трудный, но сколько таких первых шагов у Минхо уже было? Где его хвалёная выдержка? И Минхо нырнул в слабоосвещённый коридор, сходу расслышав маячащий из-за угла бубнёж, треск пластика и звон посуды. Джисон не остался там, где Минхо его бросил. Не забился в уголок дивана, где теперь развалился разжиревший за последний год Суни. Джисон суетился на кухне. Минхо увидел, что небольшая смежная с кухней гостиная выглядела довольно опрятно. Джисон унёс весь их ужин, вытер журнальный столик от крошек и капель сорвавшегося с палочек соуса. А сам теперь хозяйничал, отыскав в закромах контейнеры и раскладывая по ним остатки ужина. Он с силой давил на крышки контейнеров до характерного щелчка, потом составлял их в холодильник один за другим. Печенье он выложил в вазочку покомпактнее, а предыдущую сразу же сполоснул. Даже умудрился за это время посуду помыть почти всю, только две кастрюли осталось — он залил их водой с содой и моющим средством, чтобы легче отмыть жир. Как странно, Минхо совсем не помнил ни гудящих канализационных труб, ни самого напора воды из кухонного крана, ни других сопутствующих мытью посуды звуков. Да и времени, казалось, прошло не так много, чтобы успеть тут с этой всей вознёй. Когда Джисон наконец заметил Минхо, тот почти успокоился, даже под ложечкой не сосали противные спазмы тошноты, а дыхание перешло изо рта в освободившийся нос. Джисон не кинулся на него с нападками «что это было», улыбнулся, чуть поджав нижнюю губу, произнёс ровным голосом: — Присаживайся, я тут тебе какао сварил… то есть пытался, оно остыло немного, — и пододвинул на пробковой подложке кружку с рельефным изображением Чоппера. И Минхо опять не знал, куда деться. Он всего раз, и то как-то вскользь, упомянул о том, что, когда надо вытаскивать себя из хандры, он заваривает себе пол-литровую бадью какао и пересматривает любимые аниме. Какао-порошка у Минхо, тем более, не было, а для человека-катастрофы на кухне это стало бы настоящей проблемой. Но Джисон или умудрился у кого-то совета выпросить (Минхо представил, как они одновременно звонят мамам и плачутся), или в интернет залезть. Потому что вот она, водяная баня, в которой Джисон топил единственную плитку молочного шоколада, вот пустой пакет из-под молока, а шкафчик, где у Минхо хранились все приправы, специи и пряности, закрыт не до конца. Минхо сел на барный стул, обхватил руками кружку и залпом выдул сразу половину. Давным-давно осевшая в мутную плёнку пенка осталась у его рта молочными усами. Шоколад растопился так себе, небольшие комки с трудом протискивались в горло. И сахара было многовато, вкус ванили совсем не чувствовался. Минхо соврал бы, если бы сказал, что не пил ничего вкуснее, но важно было совсем не это, а забота, какой Джисон нещадно укутывал Минхо. — Твоей маме зять не нужен? — брякнул Минхо. Джисон только рассмеялся и на полном серьёзе ответил: — Ну, пока у неё есть только невестка. Возможно, она захочет собрать полный комплект, — и вытер бумажным полотенцем пару тарелок. — Я привык не ковыряться в чужой душе, если кто-то не в настроении — не лезу. Спрошу только, в порядке ли ты, и если захочешь чем-то поделиться — буду рад. — По мне не скажешь, но я больше, чем в порядке, — улыбнуться получилось легко, Минхо пару раз приподнял брови, — потому что ты стоишь на моей кухне, готовишь мне какао и совсем не бесишься, когда моя кошачья братия лезет тебе под ноги. Я… счастлив? Вообще, не против, если я буду тебя снимать? — и положил на столешницу телефон. — Тебе будет комфортно? — Странно, что ты спрашиваешь о моём комфорте уже после того, как облапал меня на глазах всего универа, — засмеялся Джисон и повернулся к раковине, сосредоточенно разглядывая кастрюли. — Я знаю, когда можно переходить грань, а когда — нет, — качнул головой Минхо, уже открыв приложение камеры. — Когда тебе что-то не нравится, ты чётко говоришь «перестань». Не стесняешься бить по рукам или отталкивать. Более того, мои поползновения тебе нравятся, — съехидничал он. — От тебя сразу исходит такой вайб вроде «вот видите, ко мне клеится самый красивый мужик в мире, и это — мой мужик», на самом деле втайне ты — та ещё кичливая сучка. Джисон опять покраснел ушами и стал ещё более отчаянно выдраивать кастрюльку металлическим скребком. — Снимай на здоровье, — пробурчал он. — Нашёлся тут, видите ли, знаток. Минхо злорадно прыснул, руки предвкушающе потёр: от своей задумки отказываться он не собирался. И уже ближе к полуночи, когда Джисон покончил с изощрёнными пытками над собой же (такой жертвенности Минхо давно не видел), вычистил все кастрюли, тарелки и ложки-плошки, а Минхо вернул прежний цвет лица и не преминул воспользоваться шансом и нащёлкать несколько селфи (в том числе и совместных), вспомнилось вдруг, что ужином и совместным просмотром фильмов Минхо ограничиваться не собирался. Наоборот, после этого всё интересное только должно было начаться. Минхо, изнасиловав онлайн-переводчик, вбросил на reddit тред, в котором просил советов в духе «как подтолкнуть парня к тактильному контакту». Потому что план, конечно же. Отказываться от него Минхо не хотел: в конце концов он собирался рассказать о нём Джисону каким-нибудь затейливым способом. Типа оформить план в виде чаморошных мемуаров с уродливыми бантиками на обложке и подарить на какой-нибудь день святого Валентина, или, может, на годовщину. Так вот, один «специалист» с reddit’a посоветовал ему одну тему, и Минхо такой: оу, как я сам до этого не додумался. Неслабо подхлёстывал Минхо и тот факт, что ожидаемого напряжения между ним и Джисоном не было. Наоборот, уровень уюта и расслабленности возрос настолько, что вот прямо сейчас Минхо мог бы без зазрения совести отключить контроль. Удерживало его только то, что он уже один раз не сдержался и выставил себя нюней. За полчаса до двенадцати Минхо начал варить глинтвейн. Джисон чувствовал себя как дома и в это время ползал на карачках за котами, пытаясь нацепить на них ошейники с бубенцами и наделать фотографий. И в отместку за то, что Минхо после разрешения снимать Джисона за один вечер забил половину памяти телефона, свою память тоже нещадно грузил. Когда бы Минхо ни оборачивался, телефон Джисона всегда был наготове. Минхо посмеивался в кулак и мечтательно думал о том, что безнадёжно пропал. Бутылку из-под красного полусухого и два бокала глинтвейна Минхо сразу понёс в спальню под недоуменный взгляд Джисона. А потом, стоило секундной стрелке часов пересечь рубеж, разделяющий вымышленные человечеством временные сутки, Минхо за руку Джисона повёл туда же, приложив палец к губам в безмолвном «тс-с». Такая загадочность была всего лишь обыкновенной предупредительностью, чтобы ошалевшие кошаки не помешали романтической обстановке, ага. Провести ночь с Джисоном хотелось вдвоём, а не впятером; Суни, Дуни и Дори не привыкли к тому, что хоть какие-то межкомнатные двери в этой квартире закрываются, и вот от них-то Минхо и собирался спрятаться. Комната у Минхо не то чтобы большая, из-за встроенного гардероба места оставалось только на кровать да стол со стулом. Всё равно все тусовки с мегапати обычно помещались в периметр гостиной. — Хён? — сощурился слепо Джисон, когда Минхо приглушил свет до уровня ночника. — И что ты задумал? Минхо таинственно хмыкнул и щёлкнул дверным замком (какой-то из трёх его умников научился прыгать на дверные ручки с разбегу), кивнул на стакан глинтвейна. — Ну что, с Рождеством, Ханни? Джисон неуверенно приподнял прозрачный стакан, держа его тремя пальцам за ободок, и, как заправский сомелье, поболтал аккуратно, не позволив глинтвейну выплеснуться. Минхо подсел рядом, подогнув одну ногу, нашёл на покрывале ладонь Джисона и накрыл её своей. В странной тишине (только какой-то из пушистых засранцев в дверь разок поскрёб) глинтвейн выпили, глядя друг другу в глаза. Минхо, как обычно, с места в карьер бросился, сказав: — Сыграем в бутылочку? — и облизнулся; слюна после глинтвейна была сладковатой, с привкусом корицы и кислинкой из-за вина. — Но нас тут двое, — ответил Джисон будто завороженный. Минхо чётко видел, где лежал его взгляд. — В этом и смысл. Джисон чуть склонил голову набок, приоткрыв рот — показалась чуть неровная кромка передних зубов; перевернул ладонь так, чтобы сцепить её с ладонью Минхо и переплести пальцы. Минхо мстительно подумал: «Так вот, что тебе нужно! Романтическая обстановочка, да? Ну уж нет, кайфоломщик. Ты — меня, я — тебя», и вместо того, чтобы немного наклониться вперёд, когда между ними остался жалкий десяток сантиметров, резко отвернулся и полез за телефоном. Почему-то теперь держать его было во сто крат приятнее, и Минхо чуть опять на слезу не пробило, но он стоически отогнал все трогательные мысли прочь. Посоветованное чуваком с reddit’а приложение обладало самым простецким кодом, который Минхо даже спустя столько лет после отставки в сфере ПК и периферии мог бы написать сам с закрытыми глазами. Оно включало в себя обёрнутый в приятный визуал рандомайзер. — Нажми, — протянул «красную кнопку» Джисону Минхо. Джисон тапнул большим пальцем по экрану, даже не тапнул, а приложил его, словно к биометрической системе идентификации по отпечатку пальца. И заторможенно прочёл появившуюся над кнопкой строчку одними губами. Левая мочка уха. Вспыхнул таймер. Минхо подобрал под себя и вторую ногу, открыл беззащитную шею, произнёс торжественно: — А теперь целуй, — и пальцем легонько постучал по обозначенной части тела. — Вот сюда. Джисон правила игры понял предельно быстро. Руки пришлось расцепить, Джисону — встать на колени и упереться ладонью по правое бедро Минхо. Пахло от Джисона дурманяще; ещё не слетел охлаждающий бриз крема после бритья и почти похожий на него, но более мягкий, дезодорант. А когда Джисон снова разъединил губы и выдохнул дрожаще, предвкушающе, их дыхание слилось глинтвейновыми парами. У Минхо глаза чуть не закатились от вспыхнувшего огонька желания. Исключительно нежно Джисон провёл кончиками пальцев по шее Минхо, прослеживая линию ключичной мышцы. Горячий вибрирующий воздух защекотал сначала уголок челюсти, потом поднялся выше, на секунду замерев над впадинкой между челюстью и шеей; по линии роста волос за ухом пробежались мурашки. Играл Джисон не по правилам: он не поцеловал мочку уха (поцелуй был бы зачтён даже лёгким касанием губ), а обхватил её сначала губами, а потом, жадно сглотнув, и зубами, языком ткнувшись в тонкий нежный кусочек плоти. Минхо стерпел, не шевельнувшись, пока отведённый для контакта таймер не отсчитал последние секунды. Трепещущие ресницы распахнулись; поволокой мутные глаза застлало, Минхо едва удержался, чтобы не повалиться назад и отдать себя во власть чужой воли. Его черёд. Передняя часть голени. Минхо толкнул Джисона в грудь, практически уложив на кровать, обхватил его правую икру ладонями и приподнял. Отвесил щелбан по коленке, а потом, извиняясь, загладил вину. Взял по низу штанину (жалея, что Джисон не пришёл в узких джинсах — тогда их пришлось бы снять), принялся закатывать чёткими, выверенными движениями. Закатал аж до середины бедра, заинтересованно осмотрел доставшуюся часть тела: как и везде смуглая кожа, редкие тонкие волосы, под коленом почти исчезнувшие; небольшие поблекшие шрамы — и у Минхо таких было много, такие рождаются обычно в детстве, когда падаешь с велосипеда, например. Начать решил Минхо снизу, с голеностопа, из-за чего пришлось на мгновение оттянуть резинку белого носка. То ли ноги у Джисона совсем не прели, то ли он за ними отлично ухаживал, но Минхо уже давно заметил, что когда Джисон разувается или снимает носки, от него не несёт тухлой рыбой. Так что Минхо был готов рискнуть и прямо сейчас поцеловать свод его стопы, но пока — увы — приходилось ограничиваться голенью. Обнажившаяся кожа гладкая, сухая, елозить по ней губами одно удовольствие. Джисон наблюдал за ним, чуть приподняв голову, а Минхо же смотрел только на полоску живота с редкой блядской дорожкой, выглядывающей из-под свитшота. Вообще, совместимость в постели тоже важная часть отношений. Их тела банально могли не подходить друг другу, но Минхо уже прикинул и решил, что готов идти на уступки. Если Джисона не интересует секс с проникновением, Минхо согласен был обойтись совместной дрочкой до тех пор, пока хер не отвалится. Если против минета — да и ладно, Минхо и сам его не особо любил. А если наоборот — научился бы доставлять удовольствие, сейчас в интернете обучающих роликов сотни, можно и на курсы какие-нибудь сходить: а что, Минхо ориентации не стеснялся и косых взглядов не боялся, ну посидел бы с девками в какой-нибудь шарашкиной конторке, позаглатывал бы баклажаны. И эрогенные зоны можно было бы обсудить — ртом, но вот Минхо деятель, а не говорун. Ещё чувак с reddit’а предложил им заполнить анкету по предпочтениям такого рода, если уж у Минхо не получалось Джисону высказывать свои хотелки даже на уровне «целуй меня хотя бы в щёку», что уж говорить про «у меня чувствительная шея, стопы и низ живота, вперёд». Оставив поцелуй под коленкой, Минхо короткими ногтями повторил свой путь обратно, недостаточно, чтобы причинить боль, но так, чтобы из-под пальцев развевались светлые полосы, которые — он знал — скоро покраснеют и опухнут. Живот Джисона поджался, и он тихонько проскулил, натянув свитшот пониже. Вряд ли от такого он завёлся, скорее, это неосознанный жест, призванный показать какое-то испытываемое Джисоном чувство. «Он любит кусаться», — понял Минхо, когда в следующем раунде Джисону выпал сгиб локтя. На Минхо была довольно облегающая домашняя кофта, так что её он спокойно стащил, оставшись в одной майке. Джисон же подниматься не захотел, заставив Минхо усесться ему на бёдра, руку на талии его устроив, а вторую ко рту притянув. Сначала Джисон несильно втянул в рот кожу на предплечье, потом — на плече, оба раза в паре сантиметров от сгиба локтя; Минхо стонал сквозь зубы и радостно подумал: хорошо, что он в этой домашней кофте, а не той, что внутри с подкладкой, из-за чего на теле катышки остаются. Иначе вряд ли Джисон широко лизнул бы по сгибу, а потом в тончайшую кожу поверх проступающих вен зубами вцепился. Будет синяк, и не один — потому что Джисону одного раза не хватило, и следы его зубов уже спускались сильно ниже сгиба, почти половина предплечья наливалась кровью из разорванных в клочья сосудов. Джисон заполошно дышал, когда таймер остановил его резким звуком. Они не сказали друг другу ни слова. Только тяжёлыми взглядами обменялись прежде, чем Минхо досталась лопатка. Минхо привстал на коленях, зажатый под ним Джисон вразвалку переворачивался на живот. Ладони неспешно легли на упругие желейные ягодицы, немного помассировали круговыми движениями, скользнули вверх — пальцы забрались под свитшот и по голой коже побрели вверх. На сгибах между предплечьями и тыльными сторонами ладоней складками собиралась мягкая ткань, а спина Джисона… от ямочек Аполлона, настолько невразумительных и почти незаметных, до открывшихся наконец лопаток, была грёбанным совершенством. Потому что какого-то чёрта у Джисона — неправдоподобно узкая талия, которую на его месте Минхо подчёркивал бы брюками с высокой посадкой и каким-нибудь ремнём; а ещё поясничный прогиб, пошедший гусиной кожей из-за резкой смены тёплого воздуха на прохладный комнатный. Минхо сам себя в угол загнал этой дурацкой игрой; без неё он вряд ли бы решился на подобное в принципе (потому что ему нужно чёртово согласие-приглашение Джисона, произнесённое вслух), а с ней у Минхо куча ограничений, которых он придерживается потому, что нельзя скатиться под напором своих низменных желаний. Нельзя набрасываться на Джисона и мять его соблазнительную задницу, нельзя исцарапать его спину, покрыть засосами каждый сантиметр его тела, нельзя, Минхо, фу! Лопатки ходили под кожей Джисона с каждым движением его рук, то почти исчезали, то отчётливо прорезались их очертания, и Минхо решил проделать с Джисоном то же самое, а ещё у него были острые зубы — и если следы от укусов Джисона проявлялись от непомерно приложенной силы, то Минхо Джисона собирался на лоскутки порезать. Сначала — с чувствительного кусочка рядом с подмышкой (которые Джисон не брил, и то ли у Минхо появился какой-то кинк, то ли он чокнулся и стал извращенцем-фетишистом, но он хотел бы в них зарыться носом), и по круговой к выемке позвоночника, там — растерзать цепочкой остервенелых поцелуев, потом вверх — почти до самого шейного позвонка. Это больно, потому что между кожей и крылом лопатки почти не было никакой прослойки — ни мясистой, ни жировой, и пару раз Джисон дёрнулся так, что плющил кончик носа Минхо, отчего тот естественным запахом тела едва не задыхался. А ставки в игре повышались. Потому что спустя минуту Джисону досталась надлобковая область. И эта часть тела вместе с подвздошными у Минхо была наиболее чувствительной. Джисон перевернулся обратно на спину, и его пунцовое лицо, влажный блеск в глазах и сбитое дыхание говорили о многом. Минхо нарочно медленно оттянул перед майки, скрутил по шву в жгут, завернул вовнутрь к грудине, обнажив нижнюю половину торса целиком. Джисон, лежащий под ним, руки потянул и положил на бока, указательными пальцами за резинку штанов зацепился и вниз потащил, по наружной косой, открывая округлости тазовых косточек. Гулко воздух втянул. Стал подниматься, Минхо же — опускаться, и так он оказался лежащим задницей на напряжённых бёдрах Джисона, с ним самим — между своих разведённых ног. Джисону пришлось в три погибели склониться, чтобы коснуться обозначенного места, и он явно не ожидал слишком бурной реакции на простое касание. Вряд ли его смутил шрам с неровными краями, выделяющийся слишком уж резко; Минхо никому его не показывал почему-то, на репетициях даже кофты и футболки в треники заправлял, а в общей душевой заматывался в широкое полотенце на женский манер. Да, точно не смутил. Сейчас Минхо уже не мог сдерживать или как-то скрывать шевеление в штанах, не тогда, когда Джисон осыпал невесомыми поцелуями низ его живота, который, несмотря на тренировки и кучу физических упражнений, был мягеньким и нежным. Минхо закусил запястье, лишь бы несдержанные стоны не звенели в полутьме пришедшей ночи, но старался он плохо — чем громче и отчётливее были его стоны, тем усерднее и напористее становился Джисон, и тем самым возбуждал ещё больше — какой-то один большой порочный круг. Минхо совсем забыл про таймер, а, когда он оповестил о подошедшем к концу времени, удивился, потому что влажные губы сменились не менее влажным языком, начавшим вылизывать то странные бесконечные узоры, то прямые черты прямо по линии резинки штанов, словно бы Джисон очень сильно хотел спуститься ниже, к лобку. А Минхо к такому был не готов: там у него ужас и кошмар, и не сошедшее после неудачного бритья раздражение, так что он руки в волосы Джисона вплёл и вверх потянул. Тот покорно за ними последовал, влажно вылизывая всё, до чего мог дотянуться. Остановился лишь споткнувшись на узелке майки, потом глаза безумные распахнул. И испуганно на Минхо поглядел. Минхо успокаивать его начал, поглаживая большими пальцами холмики за ушами; возбуждение у обоих потихоньку уходило, а Минхо изнемогал и томился — таким покладистым и покорным становился Джисон под его касаниями. Решив, что для полноценного завершения игры нужно добить последний раунд, Минхо ткнул на красную кнопку в надежде, что ему попадётся что-то не слишком своеобразное. Джисон проследил за его движением. Прочёл вслух одновременно с Минхо. — Желобок, или папер?.. Минхо, не дав Джисону больше ни секунды, за ворот его к себе приблизил. — Что за желобок? — наивно прошептал Джисон. — Впервые слышу вообще. Хён, нам точно не нужно прогуглить? — Не, — усмехнулся Минхо. — Не надо, — и рывком к Джисону приподнялся, звонко чмокнув в губы. — А-а, такой желобок? — принялся в дурачка играть Джисон. — Тогда ты промахнулся, хён. — И вовсе нет, — подмигнул ему Минхо. — Я попал туда, куда хотел. Точно в цель. И наконец Джисон поцеловал его сам. Настолько алчно, будто дорвавшийся до сладкого нектара бражник; у Минхо был лишь миг, чтобы в очередной раз подумать о том, насколько же они подходят друг другу — даже их губы сочетались словно инь и ян, как два кусочка пазла, и от перестановки мест слагаемых сумма не менялась: когда Джисон припадал к его верхней губе было хорошо так же, как и когда к нижней, и если инициативу забирал на себя Минхо, то тоже было хорошо. Исключительно приятно и горячо. Острые зубы Минхо быстро сделают так, что маленькие блеклые губки Джисона станут размытыми и пухлыми, блестящими, нальются соблазнительным ярким цветом, и в поцелуях Минхо это очень нравилось — мучить друг друга, пока не сотрутся чёткие линии, пока не засаднит жжёная кожа, пока не лопнут уголки губ; возможно, Минхо совсем чуть-чуть был откровенным садистом. А может, он тоже был ненасытным. Но Джисон ему не уступал — и именно он первым попытался втолкнуть язык в чужой рот, свой сладкий слюнявый язык, с которого почему-то не соскоблась пряность глинтвейна. Ох, Джисон навалился на него всем весом, держал лицо Минхо в своих руках, фырчал, когда они в порыве жадности носами сталкивались; они не целовались — сожрать друг друга пытались. И Минхо этот маленький настойчивый грызун с ума сводил. Какое-то безумие.