east or west, home is the best

      Для всех он — Сайфер.       — Бей, беги, замри, — смеялся Аксолотль. — Так, мальчик, работает твой организм.       Для Аксолотля он всегда «мальчик». Совершенно не имеет значения, что мальчику этому уже больше, чем некоторым вселенным. Аксолотль выше, больше, сильнее, старше и страшнее. И в этом отвратительно ласковом «мальчик» всегда читается «сын». Сайфера тошнит от количества беспокойства, которое Аксолотль вкладывает в каждое слово. Словно ему правда важно. Будто не наплевать на нерадивого подопечного, который сначала думает, потом делает, а уж потом понимает, что делать надо было по-другому, либо не делать совсем. На памяти демона, — а память у него отменная — Аксолотль всего два раза называл его «Сайфер». После первой заключëнной сделки и после того, как он явился к нему, прося освободить от каменной тюрьмы. И каждый из этих «Сайфер» — разочарование и боль, немой укор и осуждение в тëмных глазах. Каждый раз он отводил взгляд куда угодно, лишь бы не смотреть на полное печали лицо наставника.       — Много, дорогуша, существует троп. Что ни тропа — то гроб, — хмурилась Сова, ведя руками над сплетением нитей, смотавшихся в тугой клубок.       Сайфер не уверен, помнит ли Сова, как его зовут. Не уверен, что хотел, чтобы помнила. Очень страшно — даже ему — если заведующий твоей нитью выделяет твоë имя из миллиарда других. Сова вообще редко обращается к кому-либо по имени. Одни только «дорогие» да «милые». Но его и Аксолотля она всë же выделяла этим странно оседающим на языке «душа моя». В моменты, когда её глаза темнели на пару тонов, а крючковатые пальцы распрямлялись, когда она пила свой совершенно не сладкий чай с молоком из красивых — где только достала? — чашек с диковинными цветами и животными на фарфоровых боках. Тогда Сайферу хотелось положить голову ей на колени и долго-долго лежать, вдыхая аромат лаванды, исходящий от её шали, млея от холодных рук в волосах. Но он смиренно сидел рядом с Аксолотлем и держал в напряжëнных руках такую же прекрасную чашку. «Что-то пошло не так», — шептал ему наставник. Тяжело представить, что может «пойти не так» у наблюдателя за судьбой. Какой масштаб имеет это «что-то». Когда она стояла рядом с Аксолотлем и его укоризненным «Сайфер», выглядела точно так же. И у него мурашки по спине бежали. Потому что он разочаровал того, кто знал о всех его грехах.       Тогда, смотря на стоящих плечом к плечу Сову и Аксолотля, Билл понял, что натворил. Билл раскаялся. Сайфер — нет.       Для всех в хижине он — Сайфер.       С каждого угла на него сыпалось бесконечное «Сайфер», «бес», «треугольник», «жёлтый» или «нахлебник». Даже тостер, казалось, укоризненно шептал «демон», когда выплëвывал чуть подгоревшие куски хлеба. Билл терялся в количестве имëн, полученных за миллионы лет. А в последнее время откликался почти на всë: от «эй, красавчик» до «куда прëшь, шпала».       На заданиях было проще — с ним вообще никто не разговаривал. Одиночество и блаженная тишина, в нервном напряжении и ожидании нападения.       И только для Мэйбл — Билл.       Как-то само получилось. Пайнс никогда не задумывалась над тем, как демона называть. Билл сомневался, держит ли она вообще в голове его полное имя.       И каждый раз, когда с уст Мэйбл слетает «Билл», в нëм просыпается тот маленький мальчик, который носился вокруг тяжело вздыхающего Аксолотля и дëргал за платок ворчащую Сову. Мальчик, который яркими глазами смотрел на мир полный чудес и приключений. Мальчик, который ещё никому не протянул объятую голубым пламенем руку.       Теперь на Мэйбл смотрел погребëнный под осознанием ответственности за свои поступки Сайфер. А на Билла из зеркала смотрели знакомые тëмные глаза с налëтом вечной печали, а на плечах покоился безразмерный платок из сожалений. Со стекла на него смотрели Сова с Аксолотлем, которые нежно, по-родительски тепло говорили «глупый мальчик».       Сайфер, сросшийся с Биллом внутренний бес, чересчур дикий даже для безумного демона, рвался внутри, полыхал голубым огнëм, стараясь разбить-сжечь-сломать. В последнее время ни одна его попытка не венчалась успехом, и натиск с каждым днëм становился всë слабее и слабее. Пока не стих совсем, когда Мэйбл снова его позвала.       — Билл, тебе опасно и нельзя думать, — улыбается Пайнс, откладывая книгу в сторону, когда он бледный и с тëмными кругами под глазами появляется перед ней в середине ночи. — Вот прям никак нельзя.       И сидящие внутри бесы, Демон Разума, глупый мальчишка, Сайфер, все, как один, склоняют головы, и смиренно поджимают хвосты и прячут клыки. Кладут уродливые морды на её колени и закрывают глаза. И Билл замирает под чуткими пальцами, распутывающими колтуны в его волосах, совершенно не веря в происходящее.       — Я ведь монстр, звëздочка, — тихо-тихо, словно и не говорил ничего.       — Знаешь, когда монстр перестаëт быть монстром, Билл? — Мэйбл ласково гладит его буйную голову, убаюкивая.       — Когда?       — Когда ты его любишь.       Для всех вокруг он — Сайфер, синоним слова «демон». Но для Мэйбл — Билл. Всегда-всегда-всегда. От начала и до конца — Билл. Глупый, неугомонный мальчишка с сотней сомнительных идей в голове и совсем не добрым оскалом на тонких губах. С сияющими от восторга глазами и отменным чувством вкуса, с совсем чëрным юмором и дикой любовью к котам. Пахнущий костром и мятой с лавандой. Бессоницей и недоверием, высокомерием и чувством собственного достоинства. Пахнущий летом и чужими мирами.       Волк, которого, сколько ни корми — всë в лес смотрит. Но всегда приходит, потому что она позвала.       Потому что волка стоит ласково назвать волчком, и он, словно большой домашний пëс, даст себя погладить и почесать за ухом.       Потому что для всех он — Сайфер.       А для звëздочки — Билл.