Paradise

Имей друзей поменьше, не расширяй их круг. И помни: лучше близкий, вдали живущий друг. Окинь спокойным взором всех, кто сидит вокруг. В ком видел ты опору, врага увидишь вдруг.

©Омар Хайям

— Рик! Рик, черт тебя побери! Ты можешь побыстрее? Королева назначила меня главой охраны не просто за красивые глазки, — голос Юсупова пересекал стенные шкафы архива, пока его хозяин стоял рядом с резным столом, заваленным горами документов и папок. Мужчина поправил элегантный пенсне́, грамотно вчитываясь в каждое предложение очередного листка указа. — Ты дух этого замка или нет? — Не еби мне мозг, ради Времени. Если бы ты знал, как ты меня уже достал, — из лабиринтов стеллажей выплыл странный худой человек, подтянутый, будто не евший несколько лет, с вечной усталостью в глазах, граничащей с какой-то безвыходной идейностью, вывернутый и зашитый бледными заплатками. — Я не виновен, что ты послушный пёс госпожи.       Феликс оборачивается, закатывая глаза, оценивающе оглядывает его с ног до головы. Несколько темных прядок спадают с лица духа Расколотого замка на лоб, да и весь он был каким-то… Помятым. Не то что он, князь благородных кровей, всегда с иголочки, свеж и чист, вопреки всем преградам! Мерзостный простолюдин, хоть и душа этого огромного и величественного здания. — Что за безвкусная жёлтая хрень на тебе надета сегодня? — уведомляется Рик, телепортируясь на стремянку рядом со шкафом напротив Юсупова. — Сними ты ради Эфларуса хотя бы пиджак, он мне уже все глаза замозолил. — Это дорогущий кашемир, паршивец! — оскорбленно провозгласил князь, одергивая ворот пиджака. Боже Всевышний, да прости ты мои грехи. Пусть Юсупов и был по рождению крови существо часовое, всей своей сущностью он был благородным претендентом на престол Российской империи. Всегда. — Тебе о таком и не снилось! — Я боюсь, что теперь твой костюм мне будет сниться всегда. В кошмарах, — лукаво бросает на него взгляд, начиная бежать глазами по архивному списку. — Ты же знаешь, что мой характер меняется под характер хозяина? Королева Эфлары сказала бы то же самое. Сечешь?       Юсупов шипит, отворачивается и снова читает строку в очередном документе под победный взгляд Рика. С какими же личностями ему иногда приходится работать, Великая Дева Мария! Он клянётся, что однажды не сдержится и нажалуется Королеве за все его выходки. — Госпожа Огнева по крайней мере обучена этикету и умеет себя нормально вести, — Феликс вздергивает нос, но говорит это так, будто и сам не верит в то, что говорит. Рик хмыкает, отправляя ещё один листик на стол. — Ну-ну.       Они оба знают, насколько Василиса спустила себя с всяких преград. И что, дай ей волю и немного безумия, и она сожжёт под действием новой болезни прошлое и, тем самым, всех заодно. Это тревожило их, тех, кто чувствовал и ощущал, насколько будущее трясется. Оно стало опасно неустойчивым. Некоторые комнаты замка будто взбесились, их временное пространство прыгает в разные промежутки прошлого, а это уже огромные маркеры угрозы.       Животный страх повис над ними всеми и прятался в пока безобидных намеках. — Как ты себя чувствуешь? — невозмутимо и как будто случайно спрашивает Юсупов, деланно ещё больше зарываясь в папки. Не по умыслу справить здравие, но спросить то, что не решался у госпожи. — А что ты ожидаешь, что я тебе скажу? — несчастливо и фальшиво пожимает плечами, но Феликс знает, что эта одна сплошная ложь. Исключительно защита своей Повелительницы. — Правду. — Правду? — уже скорее интонацией утопающего, чем нормального человека. — Тогда я не могу тебя ничем обнадежить. Ей становится только хуже. По мне что, не видно? Или ты хотел, чтобы я тебя успокоил, что я только придуриваюсь? Я кто угодно, но точно не мазохист, чтобы себя так чувствовать исключительно для того, чтобы тебя позлить, прости, Феликс.       Рыжеволосый неопределенно хмурится и снова пытается вчитаться в строки, однако не может вылезти из мыслей об Огневой. Не сказать, что они были закадычными друзьями, скорее начальницей и подчинёнными. Однако, если у Василисы были проблемы, то у всех жителей двух планет они были то же. И у него самого тоже. Да и к женщине он привязался, как ни крути, несмотря на недоговоренность в договоре, она частенько заступалась за него и никому не позволяла унижать его, кроме себя. Хоть что-то, но он значил для нее. — Я думаю, этих стопок приказов хватит на первое время, — гулко выдохнул Рик, опуская последнюю папку и внезапно хрипло закашлял, обречённо сжимаясь руками в столешницу. — Ты в порядке? — уже совсем не наигранно обеспокоенно вскакивает Юсупов, придерживая его за предплечье, нечаянно скидывая небольшую стопку листков на пол, которые тут же рассыпаются по всему пространству. Черт, все гораздо хуже, чем он думал… — Все нормально, — голос срывается, кашель. — Я справлюсь, — до безобразия худой молодой человек приобрел на глазах, пожалуй, ещё несколько морщин и синяков под глазами. — Госпожа примет мерцание, и мне должно полегчать.       На глазах князя, маленькие зрачки у нефритовых глаз сужаются, хрип становится отчаяннее, злее, волосы на несколько секунд приобретают посеребренную седину, после чего снова возращаются в исконный цвет, словно в замедленной съёмке. — Юсупов! Юсупов! — в ближних рядах стеллажей появился крик заносчивого золотого мальчика, которого Юсупов старался всячески избегать за имением некой ненависти и злости к его персоне. Что-то подобное ощущал и Рик, который, пусть и сам не был в восторге от бывшего Златоключника, но отвечал на чувства хозяйки замка, а следовательно, ненавидел его всей душой.       Встреча этих двоих только усугубит ситуацию, поэтому, придерживая его за плечо, Юсупов отлепил духа Расколотого замка от поверхности стола и ласково обратился к нему. — Рик, я думаю, тебе стоит отдохнуть. Ты сам на ногах еле держишься, ещё и эта болезнь, если сюда придет Маркус, я не смогу дать гарантию, что ты не потеряешь сознание прямо сейчас. Уж прости, но отмывать ламинат от твоих мозгов я не готов.       Глупая шутка, но необходимая, чтобы скрыть весь ужас, поселившийся где-то в печени. Рик затравленно дышит, в его лёгких какая-то скупая слякоть, он кашляет ещё сильнее, когда из спинки одного из шкафов появляется бледная фигура Ляхтича. И Юсупов молится и Отцу, и Сыну, и Святому духу, чтобы ему хватило выдержки не пристрелить его прямо на месте.       Сжимает плечо мужчины ещё сильнее, будто пытаясь отгородить его от Маркуса, стреляет глазами на Золотого Ключника. Тот стоит, застывший, внимательно ловит ненависть, запах болезненности, кладет их за пазуху, входит, и под фырчание Рика ждёт чего-то своего. — Х-хорошо, я пойду, прилягу, — от чего-то Феликсу становится настолько жалко этого мерзостного простолюдина, что хочется вцепиться в лахмы бывшего затерянного. Рик, перед тем, как начать скрываться в стеллажах, шепчет князю прямо на ухо. — Ты тише с ним, ни о чем лишнем не проговорись, внимательнее к словам будь. Не нравится мне, что он к тебе пришел.       Юсупов кивает и наблюдает, как измученный дух покидает архив. — Ты очень стойкий малый, раз после того, что с тобой сделал Король за твое предательство, ты все ещё стоишь на ногах, — в тишине его слова едва заметно покрываются кислотой и исчезают, вспыхивая на кислороде от дыхания. — Что тебе нужно? — голос мгновенно превращается в айсберг, Феликс даже не оборачивается, снова садится за стол и старательно перебирает бумаги. Пенсне на его носу сверкает позолотой, что немного мешает, но это терпимо. — Что это у вас тут такое? — Маркус подошёл к столу и вгляделся в одни из строк бумаги, после чего заметно удивился. — Это приказы? — Королева Эфлары попросила меня прислать ей самые несрочные документы на подпись, пока она будет… Занята, — Юсупов медленно выдыхает, чтобы не вцепиться в горло Ляхтича прямо сейчас. — Огневы всегда были трудоголиками, им этого не занимать, — так усмехаются, когда жалеют о чем-то своем, скрытом временами и потемками души. — Она… в порядке? — Ты о чем? О ее здоровье? — Юсупов ещё более раздражённо шипит, потому что не покупается на это лживое внимательное горе, на этот раз не скрывая глаза среди бумажной волокиты. — О, тогда не беспокойся, все как обычно. Давится приступами, ненавидит тебя и пытается не сдохнуть от них. Но это ведь малая цена за свое расчасование, верно, Маркус? Спасибо за заботу, обязательно скажу госпоже, что ты молодец, она, может, тебе орден даст.       Наигранность давит удавкой, Феликс задыхается от этого бессилия. Возможно, он не самый святой, и иногда может быть обдолбанным на всю катушку, это не в коем разе не отменяет такого качества, из-за которого его, наверное, и выбрали. Верность определенным людям. Кладет документ на место, спускается на пол чтобы исправить то, что наворошил, пока помогал Рику не сорваться с цепи.       У Марка нет раскаяния. Они оба знают. И, чтобы он ни сказал, какое бы сожаление не высказал, это будет наглой ложью. А если и правдой, то ему никто не поверит. Больше нет. Он тот самый Иуда среди них, продавший своего Бога за тридцать серебряников. Потому что он снова выбрал не ту сторону.       Ляхтич молчит, не пытается построить даже мало-мальскую стену из слов. Смысла нет, верность на исходе, да и сейчас ее уже никто не примет. Особенно маленькая рыжеволосая девочка с душою чернее вороньего крыла, что попала в капкан собственной тьмы. Его бледность снова чья-то, не его, и от этого на доли секунды хочется перерезать себе трахею. — У меня не было выбора, — голос предателя, который ничего не ждёт, понимает, что он сделал, и от своего греха не отнекивается. Феликс думает, что, возможно, Огнева заразила его такой же частичкой преданности, как и его, просто для Ляхтича и его бездны ее не хватило. — Не ври себе. И другим тоже, — сухо отвечает, потому что по сути своей ему наплевать на все эти разборки. Пусть сами разбираются, главное, чтобы не переходили на других. Он пока покорный слуга, а прислуге следует держать рот на замке. — Она дала тебе второй шанс. Понимаешь, Ляхтич? — Юсупов поднимается со стопкой бумаг, небрежно опускает и спрашивает так, будто его, а прямиком его совесть. Сгнившую совесть. — Один из тысячи. Это дар, который она не дарила никому. Даже мне, Рику или себе. Тебе. Тебе, блять, никчемному врагу, который причинял ей столько боли, столько унижений. Ты решил, что имеешь право обмануть ее? Снова? Ты поплатишься за это, как только отправишься к ней. И, клянусь, когда это случится, я буду рядом.       Взгляд ухватывает бледно-фиолетовые следы на коже шеи, и ему, Юсупову, они известны как никому другому. Это следы от петли. Видимо, Фэшиар был даже очень зол… В любом случае, это не его дело. Отворачивается, с глаз долой, из сердца — вон. Яд растекается по воскресшему телу, Марк кусает губу в каком-то немом смирении. Он заслужил это, он знает. Наблюдает, как папки, тонны бумаг одна за другой исчезают в чертогах хранилища часолиста князя. Собственная стрела теперь пылает холодом, такая неродная, так и хочется сбросить, сломать, поменять. Это же не он, верно? Он изменился ведь, он уже не тот Ляхтич, честно-честно…       «Тогда зачем ты согласился на сделку? Зачем поступил как Златоключник?»       Змеиный шепот перекрывает все другие мысли, Духи Безвременья снова его зовут. Снова, у него теперь их метка, их клеймо. Он снова чей-то слуга, и теперь его никто не пощадит, никто не защитит, а когда-то маленькая ничего не смыслящая девочка сожрет его. Ведь он забыл, что она теперь и судья, и палач им всем.       «Потому что не было никогда двух Маркусов Ляхтичей. Только один. И ты сам прекрасно знаешь, что ты такое. Ты всегда был способен на это» — Я отдал ей Мерцание. Я все ещё её друг, пусть она меня пока и не понимает, но, возможно, когда-то простит, — Марк оправдывается, и точно не знает перед кем: перед Юсуповым ли или же перед Безвременьем. Главное убедить хотя бы самого себя в своей святости, чтобы новую жизнь не опустить в сожаления. — Друг?! — Феликс хохочет, зло растворяется по атомам, соединяется с алюминием в нервах. — Ты что, ещё не понял?!       Юсупов наклоняется, близко, Марк чувствует его потоки отдышки, шея начинает болеть от недавнего садизма Драгоция. Ненавистного Драгоция, который, чертбытебяпобрал, теперь имел полную власть над ним как над ещё одним подданным. Ну почему именно он? — Ты — не просто предатель. Ты враг для нас всех. Знаешь что мне сказала госпожа, когда я ее встретил? — Феликс давит эго Ляхтича изнутри, чтобы у этого гаденыша вылилось оно и чтобы он подумать больше не смел снова проворачивать какие-то дела. — Выпытать у тебя всю информацию. Любыми. Возможными. Способами. Она не простит тебя, и не только из-за проступка, но и из-за предательства ее веры в лучшего тебя. Ты не только уничтожаешь Королеву, но и поставляешь под угрозу все, что ей дорого. Без нее Эфлара падёт, и никто, даже Фэшиар не сможет этому помешать. Как ты думаешь скоро ли падёт в след за ней Остала, если Король узнает, что его любимая жена умерла, а с ней и пол мира? Ты погубишь все и вся, и моли не Время, а Бога, чтобы все обошлось и мы нашли решение проблемы.       Ляхтич давно упал. Но Феликс снова услужливо пробивал ему дно, чтобы он упал ещё ниже, чтобы ударялся об каждый пол сильнее предыдущего. «Возрождение Венеры» , что репродукцией висела сначала в кабинете отца, а затем и в мыслях, вживщаяся в план своего спасения, догорала в глазах Юсупова белым пламенем. — Мне пора, дорогуша, — бросает последние дротики точек в предложениях. Маркусу кажется, что сейчас набожный князь должен перекреститься на дорожку, но этого не происходит. — Отправляйся скоро в прошлое с новой порцией шиммера. Расход для госпожи оказался больше, чем мы предполагали. Образ Юсупова бледнеет, становится прозрачной калькой, пока полностью не растворяется. Маркус остался один, с своим гневом, болью и, всё-таки, безоговорочным сожалением…

***

— Что с тобой? — Огнев тянет ее за руку, а она все извергает из себя остатки черной крови. Все половицы залиты ее ошибкой, умершей верой в Златоключника и ее последствиями выбора, черная слизь, которая постепенно заменяла все ее существование. Откашливает последние капли и наконец поддается внезапной заботе отца, что сейчас тащил ее к креслу. Парадоксально, но сейчас ей стало действительно легче. Намного. А ещё немного все равно. Вообще. Тюк-тюк-тюк. Стук об стеклянную вазу с пустотой внутри.       Огнева с усилием подавила в себе эти мысли. Это не она. Это ее болезнь говорит за нее. Этого она ей не позволит. — Со мной одна из главных твоих проблем, — выдохи рвутся наружу, когда отец садится на одно колено перед ней, опустошенно сидящей в кресле, и проницательно смотрит в глаза. Василиса смотрит на него и думает, что не так уж отец и изменился за все эти годы. Поседел конечно, но не изменился. — Астрагор отошёл от двери?       Отец ошарашенно смотрит на нее, однако невозмутимо отвечает: — Он должен вернуться к Ключникам, они не могут долго оставаться без его присмотра. — Тем лучше. Пап, я прошу тебя, — трясет головой, пытаясь прийти в себя. — Поверь мне, пожалуйста. Я все объясню. Но не здесь, у этого замка есть уши, тебе ли этого не знать. Вы уже собрали Зодчий Круг?       Нортон давится воздухом, его глаза в ужасе расширяются ещё больше. Будь здесь не стосорокасемилетняя Василиса, ее маленькая версия удивилась бы, насколько отец бывает эмоциональным. — Откуда ты… Нет! Ты не можешь этого знать! Лисса точно тебе не могла ничего рассказать, — тоны отчаявшегося человека, которому дали новую загадку, сложнее предыдущей. — Пап, время идёт. Скоро мне придется возвращаться. Я ждала этого момента три дня, так что давай не терять время. Если кто-то что-то начнет подозревать, это может стоить всего, чего я имею, — хрипит, но тараторит, будто снова окунается под воду без переспектив из нее выйти. — Вы ведь уже провели собрание? Белая и Черная Королевы точно должны были почувствовать всплеск, неужели они вам не рассказали?       Нортон анализирует, мотает нитки на щепки, булавки, что держали вещдоки у него в голове, вяжет нейронными связями логику и слова дочери, и наконец в его глазах появляется доля понимания. А затем шок и… Облегчение? — Так ты… — Да, я та, кого вы искали. Нет времени выведывать подробности, — Огнева тонко усмехается. У Времени нет времени, какая ирония. — Надо убрать тут все и переместиться, пока у меня не начался новый приступ. Лекарства не хватит на сдерживание после двух переходов, придется мне один потерпеть.       Отец кивает, холодная решимость прыгает в радужку и взрывается где-то там, электризуясь. Огнев выхватывает стрелу, выводит очертания знакомого эфера. Внутренности Василисы медленно рассасывались в полу до тех пор, пока тот не оказался абсолютно чистым. — Давай поспешим, — Огнева рывком встает, печень ноет, но девушка ее усмиряет. Не время пока, не время…       Инородность просыпается из недр импульсами, когда Огнева прихрамывает, по воле отца, что не даёт ей упасть. Зеркальная гладь поглощает ее с головой, белый шум везде, во всех эмоциях, чувствах, во всех изнанках тонкого слоя материи. Понимание расползается по сознанию тающим шариком мороженого, Василисе кажется, что она отключается, и только отец преградой стоит между ней и бесконечностью. А ей хочется, очень хочется сбросить руку, шагнуть в сторону, в часовой поток, чтобы он унес ее отсюда, куда-то туда, где для нее настанет покой. И чем она лучше Мастера? — Огнев, ты что натворил?! Зачем ты привел ее сюда?! — мелодичный, знакомый голос. Картинка заляпана пеленой боли, однако Василису будто парализует, возвращая к реальности. Движения дерганные, и Огнева произвольно тянет руки в воздух в полоумии. — Ма… ма. Связки не привыкли к этим звукам, слогам вместе. К этому слову. Поэтому она так хрипит. Ее словно бьют по рукам, когда толкают на одно из, по ощущениям, кресел. Мигрень внутри уже во всю устраивает Кровавый бал, взрывается фейерверком от этого движения и отдачей энергии от удара. Мягко. Вот теперь она в безопасности. Вот теперь можно… — Василиса, где у тебя лекарство? — …заснуть. Назад, назад, назад! Голос отца, родного человека отврезляет, Василиса безвольно морщится и из последних капель выдержки произносит. — К-Карман… В платье, — она не может. Больше ничего не осталось, последние слова ждали своего часа, вырвались и теперь больше ничего не осталось в этом бренном теле, в этой хрустальной вазе с донышком кверху, ничто не сдерживало. Она может тихонько поспать… Совсем недолго… Она просто приляжет, ничего страшного не произойдет, если в ее теле похозяйничает кто-то другой… Язык неожиданно жжет вязкая знакомая сладость, Василисе буквально вливают ее в глотку. Девушку тянет назад, но так неохотно, она сама вырывает запястья из лап реальности, сама бежит прочь. Потому что видеть, вдыхать свое проклятье она больше не сможет. Как и не сможет увидеть мертвецов в обличье живых. Королева вспоминает, как когда-то точно так же сидела, бедное наивное дитя, этими дрожащими ручонками держала кубок, а затем терпела непосильную боль в позвоночнике. Отплата за высокие дары и предназначение. Несчастный лисенок в большом темном лесу с опасными хищниками. Взгляд проясняется, Огнева сама вырывает из чужих сухих пальцев стекляшку, пьет огромными ненасытными глотками. Мое, мое, мое! Организм сам чувствует, вот оно, спасение, всасывает все до капли ещё в желудке, не оставляя ничего остальным органам. Огнева моргает, когда рука слабеет, опрокидывается на спинку кресла. Волны кайфа, настолько огромные, что радужные разводы плывут, теперь ей весело, хочет хлопать в ладоши, петь бессмыслицу и создавать безумие. Тара-тара-тара-ра… Проходит пару минут в этом розовом мире эйфории, прежде чем все рецепторы приходят в норму, а реалии становятся все более отчётливее. Огнева затихает, ощущая новое чувство, доселе неизвестное ей после приема наркотиков. Неудовлетворение. От незаконченного цикла. От того, что эйфории недостаточно. Трёт глаза, понимает, насколько сейчас будет плохо. Разжимает их, моргает ещё раз, все тело — одна сплошная ломка. Звон от падающей колбы таранит слух. Внутри и снаружи тишина посреди леса, аномальная. Все звуки хлынули под щель двери кабинета через сквозняк. Инсомния для собственного восприятия. На нее таращатся сразу пятеро пар глаз — и все смотрят так наивно, просяще, неверяще, словно в что-то эфемерное. Объясни, поведай, какая из Василис Огневых ты, не таи́. И жадно, потому что они наконец нашли то, что искали. Королева фокусируется почему-то именно на Астариусе. Он — отражение прадеда, более великая, лучшая его версия. Морщинистый лоб напряжен, он, как и все остальные ждёт, что она — возникшая лампа желаний с джином — будет делать дальше. Огнева моргает ещё раз, ослабшей волной моря, неохотно, неприхотливо. Перемещается на образ Черной Королевы, все так же статная, сидит в дорогущем кресле, видимо, из персидского шелка. Королевская осанка, изящные локти на столе, невычурный фасон — все, чем когда-то стала Василиса. Готова поклясться, что бабушка за каймой королевского гипюра на своем лице прячет непосредственность и заинтересованность. Отец сидит с ней, напротив своей матери, выжидающе огибая ее фигуру, обмякшую и совсем не детскую по движениям, готовый к тираде. Отец никогда не был глупцом, видимо наконец-то понял, что за «лекарство» он дал ей. Они все, один сплошной крест, а она — его последний конец, самый длинный, самый долгий и самый тяжёлый. Только вот тут она их всех несёт, а не они ее. Завалены стопками каких-то книг, вроде как по древним часовым эферам, но Василиса фыркает, она их знает. Куча пергамента, листовок, карт, расчетов и ничейных черновиков. Для Василисы все мгновенно перестает существовать, когда она поворачивает свою голову, хрустит позвонками и видит то, от чего хочется мгновенно сползти на колени и молиться Богу за такую благодать. Лицо женщины наполовину в тени, раскол посреди ее лица усталый, вымученный. Они все тут вымучены. Глаза, что так похожи на свои собственные, смотрят рассудительно, с настойчивостью и мрачной решимостью что-то узнать. Медные волосы отливают в отблесках пламени свечей, изящное кристальное платье слегка измято, но не потеряло своей женственности. За спиной ее навис, уставше облокотившись на стену, давний друг, товарищ, приятель и учитель их семьи. Который для нее был мертв. Огнева обомлела, когда заметила изменения на лице женщины. С равнодушной маской она точь-в-точь повторяла ту, которую Василиса всегда видела в отражении зеркала. Адреналин сам поднимает ноги, Огнева не понимает что с ней происходит. Не сводит глаз с глубоких синих радужек, и ее уже не беспокоит, что Белая Королева вжалась в кресло. Столько лет… Столько лет одиночества, грез о несбывшихся мечтах хорошего детства, наблюдений за жизнью матери и её детей в другой параллели, столько подростковой ненависти и зависти к своим братьям и сестре, что о своей родственнице и ее титуле ничего не знали… Все это… Все эти годы сожалений, угнетений и самокопаний… Василиса никогда и никому не рассказывала этого. Слишком личное. Слишком родное. Слишком ничтожное, чтобы быть одной из самых сильных слабостей. Тремор рук, как незаконченный пируэт с осколками стекла в пуантах, как острая нужда в божественном соприкосновении. Их лица, Королевы и Мастера, отливают растерянностью, когда по щекам Огневой наконец бегут жгучие ручьи слез. Василиса закрывает рот, хочет затолкать всю боль назад, все что было, но та сильнее ее. — Ма… Ма-ма? — Королева Времени прикрывает одну сторону лица, зарывается ногтями в волосы, дерет себя изнутри, ломает когти своим демонам, закрывает на ключ всех треуглов в том самом чулане в подвале Ратуши. — Э-это правда ты? Но ты же… Она не смогла. Кидается тут же женщине на шею, спускается к коленям, обнимает, вдыхает ее лавандовый запах, зарывается в ткани платья. Ревёт, кричит, воет, скулит, жаждет тепла, словно фанатик, что прикоснулся к своему божеству. Она чувствует, как тело матери замирает, чтобы через несколько секунд обнять ее, теперь уже своего разбитого ребенка и обжигать своей материнской светлостью. — Я-я, Я-я-я в-видела т-ебя, т-ты же… — Огнева пытается собрать слова в кучу, чтобы сделать хотя бы попытку на нормальный монолог. И эта попытка с грохотом разваливается, будто карточный домик. — Т-ты же тогда… Я же видела. Господи, это ты! Ты! Ты! Ты… Ее успокаивающе гладят по волосам, Василиса давится всхлипами, сжимает с каждым разом всё сильнее и одновременно аккуратно, насколько это возможно. Потому что боится, что она снова рассыпется на тысячи жемчужин, снова свернётся в неестественной позе и навсегда закроет глаза. Что все это ещё один кошмарный сон, придуманный для нее Астрагором в качестве мести. Мать тихо шепчет ей что-то на ухо, понижает тон в таком приятном «тшшшшш» и обнимает ее в ответ. Время все плачет и плачет, совсем как маленькая девочка-оборванец без родителей. Ее едва качают, баюкают, пока она в конце концов не затихает, иногда лишь вздрагивая от стихающих всхлипов. — Я… Я… Мам, мне так тебя не хватало, ты не представляешь через что я прошла, — Огнева поднимает красные опухшие глаза, очищенные от столетней пыли и ещё больше — от болезни. — Я знаю, милая, я знаю, — улыбается по-доброму, с той нежностью, которой Василисе, ребенку с одной ногой в детдоме, не хватало. — Великий Эфларус, моя девочка, моя маленькая девочка… Будущее обошлось с тобой жестоко… Зажечься стоит многого, а вот в мгновение упасть до простого смертного вполне легко. И намного легче Богам, легче чем оно кажется. Огнева осекается, отстраняется, шаловливая прядь застывает на ее губе. Она глядит на мать беспомощно, сжимает ее запястья до хруста. — Откуда ты…? — Я предсказатель будущего, милая, — лучисто обнажает зубы, чистые-чистые, издает смешок, подушечками пальцем стирает последние слезы. — но ещё больше — я твоя мать. И мне не нужны никакие нити вероятностей, чтобы понять, что не так с моим ребенком. Лисса, теперь уж точно Лисса, ведёт по ее волосам, оглядывает ее, взрослую и одновременно маленькую дочь, снова берет ее ладони в свои. Огнева поджимает губы, ее трясет, ей хочется визжать до брызгов, до искупления, до взрывов костей. — Василиса, ты должна успокоиться, — на ее спину ложится знакомая рука отца, голос холодно с силой оттаскивает ее от матери и снова у сажает ее в кресло. Теперь уже свое. — Ты сама говорила, что у нас мало времени. — Т-теперь… Теперь уже нет, — нервозность отдает в конечностях, наркотик уже использован, теперь у нее одно лишь на уме. — У тебя есть сигарета? Отец разъяренно пышет своим взглядом на нее, ещё сильнее сжимая плечо. — Ты в своем уме?! Какие к черту сигареты?! Ты ещё ребенок! — Забавно, — против воли хмыкает, по привычке. По своему вымышленному образу. — В будущем ты не против. На все готов лишь бы я выполняла свои обязательства. К твоему сведению, я ребенок лишь физически, мой психологический возраст намного превышает порог, если ты об этом. — Ты сейчас четырнадцатилетняя девчонка! — Тринадцатилетняя девчонка через несколько дней. Мое бессмертие убирает последствия, — Огнева пожимает плечами, царапает внутреннюю часть ладони. — Что же твое бессмертие не покрыло все то, что ты вытворила в Змиулане? — Так может тебе стоит не оттягивать наш разговор и просто начасовать эту блятскую сигарету?! — взбешенно, окаленным железом взбеленивается, кусает отца за его самолюбие, за самые больные точки. Это ты меня этому научил, папенька, так что теперь не жалуйся. Нортон молчит. Василиса думала, что по своему характеру он бы не пропустил неприличные слова мимо, однако тот смолчал. Только смотрел за мимикой ее лица, за яростной гримасой и поверить не мог что вот это вот его дочь. Кровь от крови. Плоть от плоти. Его версия самого себя, с рыжими волосами и такими же приемами, как и у него самого. Все как они с Лиссой задумывали. Часует, а Василисе будто все равно. Будто так и должно быть, будто отец и должен создавать смерть и отдавать её своей дочери. Смотрит на лицо Лиссы, взъерошенной, недовольной, но вполне себе терпеливой. До нее дошло быстрее, чем до Огнева, что дочка то уже большая, сама знает, что для нее хорошо, что плохо, хоть и не одобряет этого. Василиса снова встаёт в сторону матери, однако пересекает пару шагов вовсе не к ней, а к ее другу, оставляя отца с сигаретой в руках. Лазарев ошеломлён, когда маленькая девочка обнимает его и неловко отвечает на ее жест, сжимая ее плечи своими тонкими пальцами. Запах машинного масла, пыли, металлической стружки, духоты и пота ударяет в нос. Так пах Ник, который часами мог не вылезать из Королевской мастерской из-за заказа каких-то сноб. Или из-за очередных макетов новых изобретений. Или пролистований интернета в изучении остальской культуры. Так пахла целая эпоха… — Мне не хватало вас, Константин, — кофейные глаза смотрят на нее расстерянно, Огнева поднимает на них свои чистые глазенки и смеётся, звонко, на всю комнату. — Вы не представляете, насколько дороги мне как один из учителей. Лазарев теряется, переводит застенчивый взгляд на Белую Королеву, та изумлена не меньше, чем он. А затем чувствует, как его в ключицу сжигает ненавистный взгляд фисташковых глаз, когда-то опорой служивший ему в юности. Огнев зол, серьезно, он в ярости, настолько, что готов сейчас разорвать этого чертого ремесленника на куски. Он не понимает, что с ним происходит, но от чего-то видеть такую улыбку родной дочери к своему врагу было до одури больно и ноюще обидно. Он искривляет рот, готовясь чуть ли не рыкнуть, но встречается с вуалью матушки, обращённой, безусловно, к нему, нерадивому сыночку. И Нортон просто уверен, что злорадство сейчас из Черной Королевы льется рекой, особенно, на растрепанного ревнивца Огнева, что держал какую-то сигарету в руках. Вся поза матери показывало довольство Королевы тем, что ее сына кто-то подвинул. И не сколько в карьерном, успешном плане, сколько в жизненном. — Приятно снова увидеть вас, Константин, — бархатный мужской голос раздается за спиной у Огнева, рядом с подоконником, часовщик вздрагивает, мгновенно отвлекаясь от своей ненависти и оборачиваясь вместе со всеми. Освещенный пылающими свечами, тепло которых играло на коже рыжеволосого незнакомца, тот непринужденно облокотился на окно и скучающе обводил всех взглядом. — Господин Огнев, мое почтение. Уважаемая Черная Королева, вы ничуть не изменились… О, а это видимо недостающий фрагменты семьи Огневых… Необработанная жемчужина… Белая Королева, я полагаю? Нортон видит, как Василиса мгновенно меняется в лице, отстраняется от Лазарева и меняет мимику на пару тонов холоднее. Строже. Равнодушнее. Как у него самого, когда он старается быть на виду у не самых приятных особ. — Моя госпожа, — шутливо кланяется, Нортон замечает как изгибы его профиля едва ли напоминают черты лиц Огневых. И от этой схожести мгновенно становилось жутко. — Прошу прошения, что прервал вас, смею доложить, что Все ваши приказания выполнены. Родственники уведомлены, Рик держится, стопки приказов отправлены вам в часолист, список составлен, а наш гаденыш опрошен…