Наедине

      Когда Жан интересуется у Марко, не хочет ли тот провести ближайшие выходные вместе в столице, он почти не ожидает в ответ услышать согласие. Мечтает об этом, но не верит, что мечтам суждено сбыться, ведь Марко дома ждёт семья: нежно любящая его матушка и младшая сестрёнка, которая смешно называет его «Малько» — не выговаривает пока звук «р». Он постоянно пишет им письма и радостно бежит каждый раз вскрывать те, что приходят в ответ, Жан даже несколько раз видел, как Марко украдкой смахивает непрошенные слёзы. Он тогда сам покраснел и отвёл взгляд — показалось, что узрел нечто личное, не предназначенное для чужих глаз.       Марко часто скучает по своей семье и очень её любит, оттого и хотел когда-то поступить в военную полицию, чтобы и родине служить, и в относительной безопасности быть, и семью обеспечивать, но после битвы за Трост переменил своё мнение, а заодно переменил его и Жану, вдохновил его. Но бывает, когда они ночами выбираются тайком из казарм на самый верх ближайшей башни, чтобы просто провести время наедине, Марко признаётся, что ему до сих пор очень страшно, и, хотя он уверен в своём решении, он боится, что его гибель разобьёт родным сердце. И Жан ничего не отвечает на это — его сердце бы тоже сломалось на куски без права на восстановление, если бы с Марко что-то случилось.       Но это всё «когда-то» и «когда-нибудь», а прямо сейчас Марко стеснительно улыбается, робеет и тихо отвечает:       — Давай?..       Жану кажется, что он вот-вот взмоет в небеса от счастья, и тут же лезет обниматься: надо поскорее скрыть то, как у него позорно вспыхнуло лицо. Марко неловко хлопает его по спине и хихикает:       — Ну ты чего это? Как будто мы не проводим каждый день вместе.       — Это другое! — спорит Жан, нехотя отлепляясь от Марко, а то вот-вот из-за угла выглянет какой-нибудь Эрен и станет подначивать. — Это будет настоящее свидание, — он объявляет заговорщическим тоном, дразнит. Ему не терпится увидеть, как в солнечном свете сегодняшнего ясного дня зажгутся застенчивым румянцем веснушки.       Марко ничего не отвечает, лишь по-доброму улыбается и легонько пихает его в плечо, мол, ну ты чего так смущаешь. Сейчас бы поцеловать его, думает Жан, но нельзя. Нельзя, когда они у всех на виду; они могут только тогда, когда сбегают по ночам. И даже так немало рискуют. Однажды их уже застукал капитан Леви, хотя ничего и не сказал, кроме как «марш в постель, лунатики». Жан до утра не мог спать, думая о том, как им влетит, но нет, не влетело. Леви никому и слова не сказал о том, что два солдата тут в ночи романтику затеяли. Только Марко потом упомянул, как Леви его остановил, проходя мимо, и сказал, что на войне привязанности ничем хорошим не заканчиваются, а ещё что-то о том, чтобы он не позволял чувствам туманить разум. Видимо, Жана избежала эта проповедь по причине отсутствия у него разума по мнению капитана. Но оно и к лучшему.       А сейчас же все мысли Жана занимает предвкушение будущих выходных — осталось всего несколько дней. Право на периодический небольшой отпуск есть у каждого солдата, иначе откуда брать силы на продолжение кровопролитных сражений в поисках сокрытой где-то правды о титанах, способной спасти от них человечество? Конечно, всё зависит от напряжённости ситуации в каждый конкретный момент, но ведь порой наступают и лучшие времена. Например, как сейчас — приятное затишье, вылазок давно не было и в ближайшее время не предвидится. Их основной род деятельности нынче это бесконечная практика, учёба и подготовка.       Но когда для солдата выдаётся время просто отдохнуть… Это же всегда долгожданно и блаженно. Хотя бывает кто-то из разведчиков всё свободное время проводит в лазарете, отпуск получается вынужденный из-за того, что кости после экспедиции переломаны или получено слишком много ранений. В таких случаях остаётся, пожалуй, лишь радоваться, если голова-руки-ноги остались на месте, не всем так везёт. А в больничном крыле всегда хороший уход, сытная пища и много сна — это ли не мечта каждого солдата? Зачастую, правда, приправленная острой болью, но за всё хорошее надо в этой жизни платить.       Кто-то же дожидается выходных деньков в абсолютном здравии (и тот является явным счастливчиком) и отлучается повидаться с семьёй. У кого-то это родители, у кого-то жёны или мужья, а кто-то уже даже успел завести детей. Родственникам разведчиков полагается льгота на проживание в столице, и, может, это и было когда-то причиной вступления в Разведкорпус у особо отчаянно желавших подарить лучшее будущее своим близким.       А кому-то просто некуда возвращаться. Не осталось никого живого, кого можно навестить, и отпуск ничем не отличается от обычной жизни разведчика — ранний подъём, тренировки, учёба, подготовка к ближайшей экспедиции. На таких солдат смотрят часто с сожалением и горечью, никому не улыбается оставаться в полнейшем одиночестве, даже если подле есть товарищи по корпусу. Но то другое, они просто коллеги, собратья по несчастью в какой-то мере.       Почти всегда. Жан считает себя везунчиком, ведь из простого товарищества с Марко выросло нечто большее, нечто значимое, нечто особенное для него. То ли это веснушки очаровательные его влюбили да задорный смех, то ли лояльность, справедливость, вера в силы своих друзей — теперь-то уже не разобрать, теперь Жан любит в Марко абсолютно всё. И буквально готов умереть за него. В какой-то мере Леви прав со своим советом не привязываться и не позволять эмоциям влиять на действия, но Жан ничего не может с собой поделать, когда бросается в битву очертя голову при малейшей угрозе для Марко. Он всегда рядом и всегда готов его защитить, игнорируя тот факт, что Марко сам отличный боец. Это неважно, просто неважно, Жан не может рисковать.       Непонятно уж, по совету Леви ли, или Эрвин сам всё понял, но в последнее время он всегда располагает их рядом с правого фланга, не раскидывая по разным концам боевого построения. Жан понимает, что делают им такую щедрость с негласной оговоркой: не бросать и других товарищей в беде, пока спасаешь своего любимого. Жан также негласно соглашается на выдвинутые условия и до сих пор ни разу не подводил Эрвина, старался изо всех сил.       Жан мечтает о тех временах, когда мир будет свободен от титанов, а они с Марко, оба живые и здоровые, смогут вдоволь насладиться спокойной, лишённой всяких невзгод и опасностей жизнью. Однажды он краем уха слышал, как Армин говорил Эрену о внешнем мире, о море, о бескрайних лугах, не ограниченных стенами, и горах, которые устремляются ввысь, пронзая острыми вершинами густые облака. Казалось, будто это их личная, на двоих поделенная мечта, и Жан не посмел тогда встрять в разговор, как он ни жаждал подробностей, но про себя решил, что когда война закончится, они с Марко обязательно будут путешествовать. Увидят и море, и горы, и бескрайние луга. Может, однажды даже пересекутся с путешествующими по тем же местам Эреном и Армином.       Но пока это лишь сладкие грёзы, а из реальности у них лишь кровь, пот, слёзы, страх и ужас. И вот совсем скоро у них появится шанс создать несколько ярких, светлых воспоминаний на будущее, которое вряд ли сулит им райские кущи. Жан про себя надеется, что Марко хочет во всём того же, что и он. Торопить не планирует, давить — никогда, но всё же, тайком поглядывая, как Марко сосредоточенно читает позаимствованную у Эрвина книгу о военном деле, он даёт волю фантазиям о том, как пройдут их выходные.       Замечтавшись, он не замечает, как улыбчивое лицо Марко оказывается прямо перед его носом:       — Эй, ты о чём там задумался, поделись? — он смеётся знакомым добрым смехом, а у Жана цветы в душе распускаются: уже завтра они окажутся в столице вдвоём, у них будет своя комната в красивой гостинице, на которую он старательно копил с нескольких зарплат, они обязательно сходят в городскую баню, а потом весь вечер будут целоваться в своей личной, большой, двуспальной кровати, как будто и нет этих стен с гигантскими тварями за ними.       — О тебе, — просто отвечает Жан, нехотя смаргивая манящие картинки, чтобы занять внимание не менее манящим лицом Марко. Тот смущается несколько, шепчет «дурак» и возвращается к чтению, пробормотав что-то о том, что Жану бы тоже делом заняться.       Чем ближе ночь, тем больше будоражит сознание его воображение, и вот, даже уставший после изнуряющей вечерней тренировки, он валится в постель и не может уснуть. Пока никто не видит, протягивает под одеялом руку и берёт ладонь Марко в свою, перебирает тонкие пальцы и гладит сбитые костяшки. Сердце колотится от интимности момента, когда они не одни, а в полной товарищей казарме, где ни одна живая душа — хотелось бы верить — не догадывается, что уже завтра Жан будет ласкать поцелуями пухлые губы Марко и зализывать мелкие ранки, образовавшиеся на них от его дурацкой привычки кусать губы.       — Спокойной ночи, — сонно бормочет Марко и зевает, переплетая их пальцы покрепче.       — Спи безмятежно.       Лунный свет мягко проникает через занавески на окне рядом, целует его веснушчатые щёки, оттеняет длинные угольные ресницы. Как же Жан жалеет, что он всего-лишь мелкий человек, а не луна или солнце, у которых есть роскошь бесстыдно касаться Марко у всех на виду.       На следующий день у Жана от предвкушения нестерпимо трепещет сердце, когда они вдвоём скачут к стене Сина. Хочется остановиться прямо на полпути, затеряться в деревьях и целоваться, целоваться, целоваться. Хочется ослабить чужой воротник и снять с крепкой спины форменную куртку, растрепать волосы и бережно прихватить зубами нежную кожу шеи, не дожидаясь, пока они останутся наедине в гостиничной комнате. Главное ведь не где, а с кем: так думал Жан и когда-то в прошлой жизни, следуя за Марко в Разведкорпус.       — Ты опять увлёкся размышлениями, — Марко замечает, пристраиваясь рядом на своём жеребце, — тебя повело вправо, не заметил?       — Ой, — Жан выравнивает направление и смущённо улыбается, — да, есть немного.       — Я тоже думаю о том, как мы останемся только вдвоём вдали от посторонних глаз, — немного помолчав, признаётся Марко.       — Правда?       — Конечно, — он пожимает плечами, — я бы даже пропустил в твоём плане этап прогулки по главной площади, что мы там не видели?       У Жана лёгкие восторгом перехватывает, не может сдержать счастливый смех:       — Ну я только за.       Они добираются до столицы после полудня и оказываются так изнурены долгой поездкой под палящим солнцем, которое активизировалось довольно рано, что все планы как-то незаметно отодвигаются на завтра, а на остаток этого дня программа максимум включает в себя только сытный обед, городскую баню и гостиничный номер для них двоих. Когда первые два пункта оказываются выполнены, Жан чувствует себя уже значительно лучше и подмечает, что лицо Марко, оттенённое свежим загаром, выглядит несколько отрешённо.       — Ты чем-то обеспокоен? — Жан спрашивает участливо, перебирая тёмные влажные пряди.       Они в обнимку устроились на кровати, даже не раздеваясь, и долгое время наслаждались тишиной и покоем, глядя вслед заходящему за стену солнцу. Никогда раньше у них не было возможности встретить закат только вдвоём, так что этот момент казался слишком особенным, чтобы его прерывать светскими беседами. Но чем ближе подкрадывается ночь, тем больше Марко что-то тревожит, а Жан не желает, чтобы это омрачало его настроение.       На вопрос Марко не отвечает, лишь качает головой, переводит взгляд янтарных в свете солнечных лучей глаз на Жана и целует его. На сухих губах привкус травяного чая, на языке — мольбы о близости; Марко прикрывает глаза и тянется теснее, цепляясь за воротник рубашки Жана, и что-то в этом жесте кажется ему таким противоречивым, что в груди тревожно колет. Он бережно зацеловывает губы Марко, играет с его языком и нежит пальцами кожу головы, пока Марко не теряет накопившееся напряжение, расслабляясь в сладкой неге.       Жан касается его шального сердца. Теперь он, кажется, всё понимает.       — Я не сделаю с тобой чего-то, что ты не захочешь, — Жан говорит тихо и целует зардевшуюся щёку.       — Я хочу, чтобы ты сделал всё, как считаешь нужным, — Марко прячет взгляд; солнце почти зашло и в наступивших сумерках потемнели его глаза. — Я тебе верю. Пожалуйста.       — Хорошо.       Жан отвечает лаконично, ведь больше никакие слова не нужны, и снова целует. Одной рукой переплетает их пальцы — у Марко ладони влажные от волнения и очень горячие, — а другой путается в мягких прядях волос, почёсывает кожу головы, успокаивает. Марко ни за что явно не признается, что у него никогда ещё не было интимной близости, он всегда держится молодцом и порой не уступает Жану в инициативности, но по реакциям, которые выдаёт его тело, тот просто знает.       Поцеловав напоследок ещё раз медовые губы, Жан ведёт носом по опалённой жаром щеке, и ему кажется, что от Марко пахнет свежестью и бескрайними лугами. В глубине души он надеется, что, может быть, от него, в таком случае, пахнет морем? Он мажет губами по влажному виску и оказывается возле аккуратного уха, так же украшенного веснушками, как и щёки. Целует его, и Марко крепче вцепляется в чужие костяшки. Глубоко дышит и водит свободной рукой по прессу Жана через рубашку. Стесняется задрать её и прикоснуться кожей к коже.       Марко никогда не нравилось, когда кто-то трогал его уши. Они и так розовеют всегда первым делом, когда его захлёстывает смущение, но если ушей кто-то касается — то краснее оттенка уж точно не сыскать на земле. Чем и пользуются всегда ушлые ребята, затевая игры в карты на щелбаны, — Марко как назло всегда достаётся по ушам, а потом он смешно втягивает голову в плечи, безуспешно пытаясь спрятаться и сделаться незаметным. И даже касаний Жана, украдкой целующего его по ночам на башне, он часто избегает.       Но что-то в его чувствительности манило всегда, в запретности прикосновений есть нечто возбуждающее, интимное. Что-то, что заставляет Марко рвано выдохнуть, когда Жан мокро ведёт языком по краю ушной раковины; что-то, что вынуждает его тихо заскулить и свести бёдра вместе, когда Жан лижет снова, и снова, и снова.       — Жан… — Марко шепчет скорее в никуда, но тот реагирует тихим мычанием, пока посасывает нежную мочку уха, посылая тем самым мягкую вибрацию по коже. Марко всхлипывает и убирает руку, уже забравшуюся ранее под чужую рубашку и гладившую грудь. Боковым зрением Жан замечает, как та машинально оказывается на паху, сжимает его и тут же стыдливо отдёргивается.       Он всё-таки был прав. Ключ к сердцу Марко лежит через его чудесные веснушчатые уши, ведь дело не в том, что они чувствительные к боли, а в том, как они чувствительны к удовольствию.       Жану интересно, сможет ли Марко кончить в штаны лишь от этой стимуляции, но решает оставить вопрос открытым на потом — для их первого раза хочется чего-то особенного, что Марко запомнит не со стыдом, а с удовольствием. Он напоследок ещё немного покусывает краешек уха и отстраняется, чтобы насладиться результатом: пылающие щёки, крошечные бриллианты пота на шее, припухшие губы — Марко никак не может прекратить их кусать, — а левое ухо влажно поблёскивает в полумраке. Солнце уже практически зашло, но от взгляда Жана не ускользает, что на хлопковых штанах Марко всё-таки образовалось влажное пятно в районе напряжённого паха. Он бережно кладёт на него руку, так жарко. Сжимает немного.       — Тебе нравится? — Жан спрашивает тихо, точно боясь нарушить момент.       Марко сглатывает и садится ближе, вплотную к его лицу. Всматривается, будто ищет в нём что-то, что неизвестно Жану. Касается щеки, волос, гладит и почёсывает за ухом, отчего хочется мурлыкать, а глаза сами закрываются.       — Может быть разденемся? — наконец слетает с губ Марко.       Жан удивлённо распахивает глаза, когда желанные слова шелестят по губам в каких-то миллиметрах от них, и вместо ответа целует. Подрагивающие руки сами тянутся к чужой рубашке и на ощупь освобождают пуговицы от петелек, пока пальцы Марко судорожно пытаются делать то же самое.       Луна на ясном ночном небе с любопытством заглядывает в комнату, разочарованно протягивая свои отблески по полу и лишь немного не доходя до постели, где Марко, уже обнажённый, спешит губами по коже Жана, мнёт его бёдра и лижет языком сосок, пуская мурашки жарким потоком скатываться от сдавленных желанием лёгких к солнечному сплетению, где Марко следом оставляет мокрый поцелуй, и далее в область паха. Горячая ладонь по-особенному будоражит нутро, когда Марко — неловко, робко, смущённо — обхватывает его член и бархатистыми движениями гладит вверх и вниз, не пропуская при каждом движении яички.       Жан упирается лбом в сгиб шеи и мурлычет:       — Так хорошо.       — Мне тоже, — ответ выходит почти неслышным, робким.       Марко позволяет себе вполголоса простонать, когда Жан нежно покусывает плечо, трётся носом о след от ремней УПМ; он с удовольствием бы украсил кожу Марко несколькими явными следами своей любви, но знает, что нельзя: это обязательно увидят, а ставить в неловкое положение Марко вовсе не хочется. Он проходится поцелуями по острой ключице, балансируя как на тонком канате, ловит языком капельку пота в ярёмной ямке и движется дальше, покрывая поцелуями весь путь к правому уху, и уже вовсю толкается в руку Марко, который словно бы в трансе млеет под ним. На ощупь Жан находит его член — разгорячённый, ладный, бархатисто-сухой у основания, но с тёплыми каплями предсемени на кончике. Чуть надавливает на головку, обводит пальцем устьице одновременно с тем, как обводит языком ушную раковину, вызывая жалобный всхлип у Марко, который тут же вцепляется с силой в чужой бок, стараясь не терять самообладание. Натёртости от ремней саднят под жёсткой хваткой, но это ничего, гораздо слаще для Жана то, как Марко шепчет лишь для него одного во всём мире:       — Пожалуйста, сделай так ещё раз, — и Жан делает, наслаждаясь тем, как активно течёт и плавится в его руках Марко.       Они оба до одури горячие и взволнованные, несмотря на приоткрытое окно. Витающий между ними воздух ошпаривает лёгкие густым запахом желания и долгожданной страсти. Пальцы Жана сами собой переплетаются с пальцами Марко, хаотично сжимаясь вокруг их членов, вразнобой скользящими друг по другу. Дыхание сбивается вслед за движениями бёдер, пальцы дрожат и дёргаются неестественными рывками, зубы и язык терзают несчастное ухо несколько сильнее, чем стоило бы, Марко сдержанно стонет в подушку и кончает первым: всхлипывает, всё его тело прошибает судорогой, и горячее семя смешивается в их руках. Жан хватается за изголовье кровати, целует влажную от пота щёку и просит с мольбой в голосе, ускоряя движения их по-прежнему соединённых рук:       — Не прячь своё лицо, пожалуйста.       Марко мелко подбрасывает от каждого рывка по чувствительному органу, но он находит в себе силы повернуть голову: полуприкрытые глаза влажно блестят в свете луны, губы плотно сжаты, брови жалобно сведены. Жану хочется плакать от того, какой он красивый, но вместо этого наконец достигает своего пика. Он по инерции недолго двигается и постепенно затихает, бессильно падая на грудь Марко, который всё ещё крепко держится за его перепачканную ладонь.       Сил двигаться нет. Ну и пусть они все взмокшие, а животы и руки липкие от семени. Так приятно.       — Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась, — тихо говорит Марко, словно читая мысли, обнимает Жана за плечи ослабленной рукой и целует его волосы. В голосе слышна дрожь.       — Я тоже.       — Мы же сможем это ещё повторить?.. — Марко спрашивает с тревожным сомнением.       Жан приподнимает голову и смотрит на печальное лицо рядом. В глазах напротив тихо плещется невысказанная тревога, в которой влажно отражается лунный блеск.       — Обязательно. У нас ещё целая жизнь таких чудесных ночей, — убеждённо заявляет Жан, в действительности не уверенный в том, доживут ли они хотя бы этот год до конца. Высвобождает чистую руку и гладит костяшками по щеке, касается пальцами веснушек. Коротко целует несколько из них и отстраняется.       — У нас всё будет хорошо, я обещаю.       Марко кивает и переводит взгляд в сторону окна, поглаживая машинально спину Жана. Потом вдруг вздрагивает, словно приходит в себя после недолгого транса, и предлагает:       — Давай ещё раз?       «Давай ещё сколько угодно раз», — думает Жан и припадает к просяще раскрытым губам Марко.