Безделушки

      Бровки у неё — тонкие, подщипаны заботливо (со слезами на глазах), никогда не меняющаяся подводка привычно размазывается — давно пора купить водостойкую, но на это нет времени и желания. Чёрный лак на ногтях постоянно облупливается — Чуя сама не знает, зачем их красит, если всегда носит перчатки. Просто так, чтобы потом самой в нервах отшкрябывать покрытие с ноготков.       Про таких как она говорят: прекрасна убийственно; худощавую красоту бледного лица украшают нежные веснушки, острые точёные черты лица можно назвать аристократичными. Глаза — холодная морская пропасть, небесная нирвана Марианской впадины.       Она красива до одури и добровольно-принудительного схождения с ума.       Дазаев взгляд нечитаем. Хитрость украшается едкой тягой чего-то более, более чем что — она сама не ответит. Чужое лицо склоняется так низко, что лоб щекочут каштановые кудри, ещё чуть-чуть — и Чуя еле сдержалась, чтобы позорно не вдохнуть запах его одеколона. Мерзость.       — Чего тебе? — грубый и тяжёлый, прокуренный голос Чуи. «Несвойственный» девушкам. Особенно с таким прелестным лицом.       Она кривится. Серёжки-камушки тихо забавно звенят, когда она резко отворачивается от непозволительной близости Дазая.       Его руки большие, с длинными пальцами — она сглатывает нервно — и укутанные привычными бинтами, тянутся слишком настойчиво и близко.       — Будь добр, съебись, — вырываются из красивого рта некрасивые слова. Чуя откровенно нервничает — сердце заходится в бешеном ритме. Она недовольно щурится, пытаясь разглядеть в Дазаевых тёмных глазах хоть что-нибудь помимо пляшущих бесов.       — Сними-ка, — вдруг подает голос Дазай. Звучит вкрадчиво, негромко, пробираясь до самого мозга — это не есть приказ, но Чую как перемкнуло — перчатки послушно стягивает, прячет ладони за спину. — Ну куда-а? — недовольно-игриво тянет Дазай, перехватывая её тонкие кисти. — Ты что, не знаешь, что дамам следует целовать руки при встрече?       В подтверждение своих слов он берёт Чуину ладонь в свою (какая же огромная разница размеров) и мягко касается тыльной стороны губами.       Чуя настолько возмущена, до ужаса возмущена, что пошевелиться не может, в немом шоке уставилась на этот цирк-шапито. Она отчётливо чувствует, как начинают пылать её уши, когда поцелуи Дазая целуют дальше — касаются выпуклой косточки сбоку, синих вен, последних фаланг пальцев и подушечек, в заключение — тонкой кожи внутренней стороны запястья.       — Т-ты ебанулся? — Чуя хлопает рыжими ресницами часто-часто, тяжело (возмущённо) (загнанно) дышит и смотрит ошалело.       Дазаю хоть бы что — он расплывается в своей гадкой ухмылке и склоняется ещё ниже, чем до этого. Теперь Чуя отчётливо видит его подрагивающие ресницы и космически-чёрное спокойствие глаз.       Одна его ладонь ложится на Чуино бедро, распахнув пальто. Дазай делает два шага вперёд, и Чуя — по инерции — два назад, пока не стукается спиной о стенку комнаты. Через секунду пальто падает им в ноги.       — Тебе не идёт говорить такие плохие слова, — Дазай касается пальцем её нижней губы и получает гневный оскал в ответ, заставляющий улыбнуться ещё шире.       — А тебе, блять, не идёт быть долбоёбом. Что за херню ты мне тут устраиваешь? — тонкие брови хмурятся.       Дазай легко стаскивает её шляпу, хихикая на возмущённое «эй!», небрежно откидывает её прочь, попадая прямо на тумбочку у зеркала.       Он касается её длинных медных волос. Спутанных местами, их расчёска не касалась давно — они кудрявятся на висках и чёлке, прелестно падают на её глазки с колючим и злым взглядом. Дазай бережно их пальцами зачёсывает назад и любовно рассматривает в злости сморщенный носик.       — Кошка больно царапается временами, — улыбается Дазай, и Чуя не успевает спросить привычное «да какого хуя ты несёшь», потому что он подцепляет пальцами её острый подбородок и тянет на себя.       Удивлённый звук сам собой вырывается из горла, когда Дазай целует её в губы.       Целует так по-дазайски. Собственнически, влажно, сжимая чужие бёдра и волосы, вылизывая и вырывая мягкие всхлипы губы в губы.       — Чтобы кошка не царапалась, надо её приучать к ласке. Верно, киса? — улыбается он, отрываясь от неё. Лицо Чуи пылает, но она не сдаётся — бьёт его кулаком в грудь. (Не сильно, на самом деле — Дазай знает, что такое сильно от Чуи, и это точно не было оным — кто-кто, а она точно умеет постоять за себя.)       — Я тебе не киса, урода ты кус…       Чуя позорно пищит, не договорив фразу, потому что Дазаевы мерзкие похотливые руки оказываются у неё на груди, медленно расстёгивая пуговицы рубашки.       Чуя краснеет как рак — она не носит какое-либо красивое бельё, кружевное, с сердечками или цветочками, чтобы соблазнять всех — на ней тупой серый и выстиранный тысячу раз спортивный топ, который слегка утягивает и без того маленькую грудь. Про трусы она и не помнит — теплится надежда, что Дазай туда не доберётся (боже, пускай бы добрался) и никогда не увидит её уродливый маленький бантик посерединке.       — Я-я тебя убью, — шепчет она, пока Дазай по-хозяйски задирает топ наверх, даже не снимая её рубашки. — Я, тебя, сына дворовой собаки… Зарежу, — выдыхает она, зарываясь по инерции в его густые каштановые волосы — Дазаев язык влажно мажет по розовым ареолам груди.       Чуя рычит, когда Дазай находит в себе наглость прикусить грудь, и сразу получает за это яростное отдёргивание волос на затылке.       — Понял, малышка, не дуйся, — он лыбится во все тридцать два, а лицо Чуи пылает то ли от ярости, то ли ещё от чего.       — Я тебе никакая не малышка.       — Эй, не обижайся, я не о твоей груди. И вообще, главное, чтобы в ладошку помещалось, да?       Только божья сила, видимо, спасает Дазая от нового пинка куда-либо в голову ногой. Потому что Чуя всё ещё стоит так — растрёпанная, с голой грудью, побагровевшая по самую шею.       Ситуация из ряда вон выходящая.       — Кошка, — Дазай утыкается ей в шею, смазано целует туда и продолжает шептать на красное ушко. — Ну, Чу-у-уя, ты же моя кошка. Ко-шка. Хватит когтики выпускать, вискаса не дам. Помурлыкай хоть чуть-чуть. М-м? Разве хозяин заслужил такого отношения?       Руки Дазая снова опускаются на её бёдра. Будут прокляты её портупеи, будут прокляты узкие штаны, будет проклят ремень, который пряжкой стучит слишком громко, будет проклят ебучий Дазай.       — Твоему длиннющему языку да другое применение, — шипит она. Дазай улыбается довольнее некуда и шепчет своё «обязательно, милая».       — В следующий раз надевай портупеи без штанов, хочу посмотреть, — Дазай снимает кожаные ремни, чуть ли не насвистывая весёлые мелодии — эту рожу так и хочется стукнуть.       — Обоссышься, — закатывает глаза она и вновь позорно визжит, когда сильные руки Дазая без труда подхватывают её вверх, стаскивая штаны.       — Здесь понадобится другой глагол, — подмигивает Дазай, прижимая её у стены чуть сильнее, не собираясь, кажется, отпускать. Чуе ничего не остаётся, как обхватить его ногами за талию.       — Ты чего творишь?! — она держится руками за плечи Дазая и теперь осознаёт, насколько несправедливо всё выглядит — она ведь почти без одежды осталась, а этот хмырь полностью одет. Не то чтобы ей не хотелось его увидеть без рубашки или штанов, о боже, конечно же, не хотелось бы, мерзость какая, но всё-таки…       Высказать любое возмущение по этому поводу не удаётся — Дазай снова её целует. Глубоко и так, как явно умеет — властно и с напором, что если бы Чуя стояла на твёрдой земле, то у неё бы задрожали коленки. Ладонь на грудь возвращается, а мокрые поцелуи продолжаются за ушком и к шее ниже, на острых девичьих ключицах, на подбородке и везде, где только можно достать. От месива эмоций сладко тянет в паху, и Чуя с ужасом осознаёт, насколько наверняка промокла.       Она ненавидит Дазая. Всей своей душой, господи.       — Кошка подобрела? — Дазай смотрит на неё слегка пьяно, масляно, и Чуя ещё с большим ужасом смотрит на его ширинку, которая болезненно твёрдо прижимается к её паху.       — Никогда, — выплёвывает Чуя, сжимая его талию ногами ещё сильнее, нарочито больно.       — Ничего, справлюсь, — мурлычет ей на ухо, будто бы сам кот, и пальцами стягивает с бёдер то самое уродское бельё розового цвета с бантиком посередине.       У Чуи сердце уходит куда-то в пятки, но Дазай, видимо, планы сменил. Он поглаживает косточки бедер и тонкую талию, проводит ладонью от груди до рыжего лобка, и затем неожиданно снова меняет направление — непослушные пальцы цепляют кромку белья снизу и отводят вбок, касаясь мокрого входа.       — Дазай! — Чую дёргает вверх, когда его две фаланги не спеша входят внутрь.       Она тихо скулит от абсурда происходящего и того, что напозволяла Дазаю — сжимается на его руках, течёт и сильнее цепляется за рубашку на плечах.       — Сукин т-ты сын, — ругается она, когда Дазаевы пальцы входят глубже и тот, кажется, добавляет ещё один. — Я тебя уничтожу.       — Буду счастлив, — тихо смеётся он ей в шею, и от этого смеха внутренности перекручивает похлеще всего остального. — Умереть от рук прекрасной женщины, знаешь ли, спасение.       Чуя утыкается ему в грудь лицом. Она вся дрожит; ощущение, что она полностью пропахла Дазаевым одеколоном и понятливых взглядов ей никак не избежать. Прямо сейчас — плевать, потому что рука Дазаева двигается быстро и ровно так, как нужно, а большой палец то и дело зацепляет клитор — нарочно недостаточно.       Хочется то ли заплакать, то ли зарычать от избытка ощущений, но она стойко сцепляет зубы и низко мычит, когда зубы Дазая оставляют на плече тёмный след.       — Дазай, — плаксиво тянет она, теряя остатки гордости и самообладания. В голову лезут самые ужасные мысли, которые держались под плотным контролем, особенно те, которые пытаются угадать размер члена Дазая и хотят его в себе. В ебучей позе наездницы. Или на весу. Или вообще как угодно, только пожалуйста…       Чуя выгибается в его руках, стукается затылком о стенку, с придыханием произносит последнее отчаянное «Дазай» и кончает прямо вот так, от одних его длинных и скользких пальцев. Тот не спешит их вынимать — по-извращенски наслаждается пульсацией стенок внутри, пока не получает пинок ногой по пояснице от Чуи.       — Ну а теперь кошка стала добрее? — Дазай хочет приласкать, лезет поцеловать её в щёки и шею, погладить по волосам.       — Я тебе расцарапаю ебало и откушу член, — говорит Чуя, отворачиваясь, но Дазай возвращает её личико на место и неожиданно мягко-мягко целует, что она невольно млеет.       — Хорошая девочка. Моя.