Безделушки

      — Не могу поверить! Средь бела дня!       Горячий воздух приятно бьёт в лицо — машина — красный кабриолет разгоняется, достигая баснословных восьмидесяти километров в час. Здесь ограничения по скорости если и есть, Дазай на них внимания не обращает — дорога пустая, гладкая и прямая; прямо как в тех фильмах, где главные герои мчатся по знойной трассе.       Да и сейчас впору ощущать себя главным героем какого-нибудь романтизированного фильма для подростков и женщин среднего возраста, в котором они — почти Мистер и Миссис Смит — летят на высокой скорости от полиции. В целом, ситуация похожа. Только полиции на хвосте, к огромному их счастью, нет.       — Меня распирает, — Чуя общается на повышенных тонах из-за избытка эмоций и шума ветра в ушах. — О боже, блять.       Она вытаскивает из волос заколки и с явным удовольствием запускает ладонь в волосы, распуская их и массируя кожу. Тяжелая причёска распадается кудрями по голым девичьим плечам, прикрываемых одним божьим словом и тончайшим шёлком красного платья, которое она пытается расстегнуть сзади.       — Помочь? — усмехается Дазай, бросая на неё взгляд. Чуя справляется с молнией, и теперь смотрит на Осаму злобно.       — На дорогу смотри, придурок. А то ещё влетим куда-то.       Дазаю было проще — заскочил в машину, одной рукой на ходу расстегнул рубашку и выбросил на заднее вместе с пиджаком, волосы распушил — остался в одной розовой уродской гавайке. Чуя же по дороге только успела стащить с себя туфли с до неприличия высоким каблуком (ростом оказывалась почти с Дазая) и дурацкую шубку белого цвета. А сейчас приходится мучиться с платьем.       Начинает снизу — поддевает пальцами подол — на бедре огромный вырез, хоть и само платье длинное, задирает выше и стаскивает полностью через голову. По пути чуть зацепляет лифчик, который совсем слегка подскакивает вверх, что не укрывается от пронырливого взгляда Дазая.       Да какое к чёрту «смотри на дорогу», если здесь рядом целое произведение искусства? Под маленькой грудью — любимая родинка, талия узкая и в бёдра слишком остро впивается кружево чёрного кружевного белья.       — Осаму, ты можешь так быстро не ехать? У меня перед глазами всё мельтешит, — Чуя становится на коленки и тянется на заднее сиденье — там где-то в рюкзаке валяется сменная одежда.       — А ты сделай как я, — Дазай смотрит на неё неприкрыто, — и не будет мельтешить.       — Как сделать?       — Глаза закрой.       Чуя резко испуганно оборачивается и ловит смех Дазая, за что тот тут же получает подзатыльник.       — Придурок. И хватит пялиться, — бормочет она, копаясь в рюкзаке.       — Как это хватит? Ты у меня самая прекрасная. Да и тебе больше так идёт, — усмехается он и сразу ойкает, потому что получает новый подзатыльник. — Да что ты, дорогая! Расслабься. Зачем тебе футболка? А уёбищные шорты, пережившие три мировых восстания зомби? Мы теперь миллионеры, твою мать. Миллионеры, Чу-у-я! — последние слова он говорит очень громко, и для пущего эффекта громко сигналит. За километры — ни одной живой души, ни одной машины.       Чуя смеётся в голос. «Уёбищные шорты» она всё-таки достаёт — зелёные бриджи чуть выше колена с кучей карманов, которые она носит ещё лет с шестнадцати. Достаёт ещё помятую панамку — такую же зелёную, и две пары солнечных очков.       Одни из них цепляет на нос Осаму, за что получает благодарный поцелуй в ладошку.       — Да здравствует Калифорния, в который мы теперь миллионеры в уёбищных шортах и уёбищных гавайках.       — Классная гавайка, ну что ты!       Ехать по-настоящему далеко. У Дазая обгорел нос — это Чуя заметила спустя час езды, и просто со смеха уехала чуть ли не на пол машины. Осаму притворно дулся, и по итогу они заехали на заправку, чтобы купить чего-нибудь перекусить, чуть больше воды и крем от солнца.       Кремом намазаны теперь оба — Дазай, потому что боится обгореть ещё больше и Чуя за компанию, хотя не обгорает. На её смуглой коже россыпь веснушек — солнце её любит, жалует. А у Дазая клюв красный — Чуя с ума от смеха сходит и веселится словно ребёнок.       Осаму только улыбается. Футболки она так и не надела, но к вечеру стало прохладнее, и он любезно отдал ей свою гавайку. Обгореть уже нельзя было, поэтому за себя он не беспокоился.       Чуя его подменила за рулём, убирая солнечные очки в бардачок. Теперь ехалось спокойнее — адреналин поутих, радио о происшествии молчало — они на то и рассчитывали, что хозяин пристыдится давать подобному огласку. Им от того и лучше; они весело машут проезжающим водителям, едят дорогущее мороженое с заправки (не потому, что могут, а потому, что выбора нет — на заправках вечно цены заоблачные) и шутят друг над другом, попутно фотографируя алый закат пустыни.       — Ты как это солнце, — внезапно говорит Осаму, закинув руки за голову и прикрыв глаза.       — Такая же рыжая? — смеётся Чуя, поглядывая на криминального напарника.       — Такая же безжалостно убивающая, — он указывает на свой нос — от крема перестал печь и быть таким красным, — но при этом самая-самая нужная.       — Дурачьё, — фыркает Чуя, а сама сдерживает улыбку и краснеет как тот закат на горизонте.       — Скоро уже тот хостел? Я немного устала, — Чуя потягивается и в сотый раз меняет позу на сиденье. Её б воля — она бы и вверх ноги задрала, только Дазай ругать будет, что она ещё выпадет. А ей такое не надо.       — Не очень, — Осаму бросает взгляд на карту. Уже темно, и подсвечивают им только редкие фонари и светильник у бардачка. Он подменил Чую примерно час назад, но от целого дня езды устали оба. — Ехать ещё пару часов.       — О мать моя… — Чуя рычит от досады и хрустит костяшками пальцев. — Давай хоть остановимся размяться. А то мы последний раз стояли на ногах часа три назад.       — Тоже верно, — соглашается он, паркуя машину абы как — выехав с дороги в гравий.       Вокруг ни души — один песок, пожухлая трава и кактусы вдалеке.       — Отлично, — Чуя выпрыгивает из машины и тянется вверх, потягиваясь. Разминает отёкшие ноги, облокачивается на капот машины руками, делая несколько быстрых отжиманий.       — Ну ты и активничаешь для уставшей, — улыбается Дазай, остановившись сзади. Чуя оборачивается, хмуря тонкие брови.       — Просто мышцы затекли, — она выпрямляется, облокачиваясь бедром на капот машины, сложив руки на груди. — А вот нечего пялить на меня. Весь день сжираешь меня глазами.       — А как иначе? — Дазай ставит руки по обе стороны её бёдер, чуть склоняясь. — уже практически целый день от нашей победы прошёл, а я так и не получил ни-и одного-о поцелуя в качестве награды.       — То есть полтора миллиона в бриллиантах тебе мало? — Чуя хмыкает, заправляя каштановую прядь ему за ухо.       — Много. А вот тебя — всегда мало будет.       Целуются они мягко, даже слегка лениво — Чуя поддаётся на чужие провокации и расслабляется, позволяя себя поцеловать «победно».       Да что там. Она тоже соскучилась по нему, и касания губ ловила с трепетом и жадностью, вплетая свои пальцы в Дазаевские волосы.       — Я бы вообще, тебя даже на три миллиарда миллионов не променял бы, — улыбается Осаму ей на ушко, оставляя там влажные поцелуи.       — У-у, врун и обольститель.       — Ну Чу-уя, разве я тебе хоть когда-нибудь врал?       — Постоянно, дорогуша.       Дазай садит её на капот чуть выше. На улице прохладно, и в одной гавайке Чуя чуть мёрзнет, поэтому застегнула её, но это недоразумение Осаму активно исправляет.       — Да ты… — возмущается она, но действиям не мешает. Дазай ухмыляется, расстегивая гавайку до конца и тут же принимаясь стаскивать с Чуи шорты. — Ты придурок?!       Машина холодная — Чуя отчётливо чувствует это задницей. Дазай хихикает и приподнимает её, подстеливая её же шорты под низ.       — Чтобы не мёрзла такая важная точка, — улыбается он, и Чуя стукает его кулаком в грудь, краснея.       Целует он теперь её куда более настойчиво, развязно, глубоко — с языком, надавив на Чуину челюсть и заставив приоткрыть рот пошире. Она ни за что не признается, но её всегда вело от поцелуев Дазая — таких горячих, от которых коленки дрожали и хотелось поёрзать на месте.       — Как продуманно и удобно, — улыбается Дазай ей в самые губы, щёлкая застёжкой бюстгальтера — она находилась спереди. Чуя бурчит себе что-то под нос недовольно, но тут же ойкает и замолкает, когда ладони Дазая медленно перемещаются к её груди.       Кожа у Чуи прохладная, а руки у Дазая — горячие, заставляющие вздрагивать от каждого касания по талии и чуть ниже.       Она не любит, когда на ней видно засосы или укусы, но очень любит, когда Осаму их оставляет — тёмные и красноватые, на обманчиво хрупких девичьих плечах, на шее и груди.       — Дазай, — выдыхает Чуя, когда его руки опускаются на бёдра и норовят стащить последний элемент одежды, не считая кед и гавайки.       — Тебе та-ак идёт, — тянет Дазай, наслаждаясь своей работой. — Я бы даже сфотографировал.       — Я тебя уебу, если посмеешь, — рычит Чуя, обхватывая его шею руками и не отпуская от себя.       Дазай мягко оглаживает бёдра — на них красные рельефные полосочки от слишком тесного белья. Их ужасно хочется поцеловать и облизать, но будет неудобно стоять коленями на песке, поэтому Дазай решает — в другой раз. Он мягко разводит ее ноги, мимолётно зарываясь в рыжий пушок — Чуя краснеет до ужаса, но молчит и тяжело дышит в его плечо, касается пальцами влажного входа и едва оглаживает чуть выше.       — Ну Даза-ай, — раздражённо тянет Чуя.       Она всегда нетерпелива — хочет быстрее и сейчас, когда Дазаю ужасно нравится делать всё медленно и нарочито дразнить напарницу.       — Ну что ты, сладкая моя, не терпится? — он прикусывает её ушко, вводя два пальца не больше чем до половины — выбивает отчаянное «ох», но сразу отстраняется. — У-у, какие мы злые. Попроси, чего хочешь, крошка.       Чуя морщится от того, насколько пафосно и по-дурацки звучит его «крошка». На поводу идти не хочется. Поскорее получить желаемое — хочется. Она так и мечется меж двух огней, но пальцы Осаму внутри слишком медленные и их слишком мало, поэтому Чуя хнычет и рычит ему в плечо, пытаясь насадиться самой — не выходит, потому что свободная рука Дазая держит крепко.       — Осаму, — предупреждающе рычит она, в следующий момент выдыхая слишком громко и рвано. — С-сука, просто возьми меня уже, иначе я… — договорить ей Дазай нарочно не даёт — ускоряет движения пальцев, но большего не даёт и быстро прекращает.       — Умница.       Чуя хочет возразить — я тебе не собака — но она слишком разомлела и хочет большего, чтобы по-настоящему злиться на что-то. Она смотрит соловьиными глазками на то, как Дазай ловко стучит пряжкой ремня, и поднимает на него такой же взгляд. Всё равно хмурится — тот действует, по её мнению, слишком медленно.       — Облокотись, — Дазай направляет её, чуть поднимая выше на капоте. Чуя послушно упирается руками назад, а её ноги он сгибает в коленях и закидывает себе на талию.       — Извращенец херов, — комментирует Чуя, стараясь не смотреть, как самодовольно Дазай раскатывает презерватив и выливает смазку. — А если кто увидит?..       — Я думаю, тебе будет всё равно в тот момент, — улыбается Осаму ей на ушко, подтягивая на себя за бёдра.       Входит он медленно, снова нарочно испытывая выдержку и терпение Чуи. Та тяжело дышит и запрокидывает голову назад, бормоча что-то неслышно злое.       Поднимает взгляд она обратно колючий и решимый, и если бы у Дазая было чуть больше времени, он бы обязательно ею полюбовался — своей собственной рубашкой на женском теле, нахмуренными бровками, рыжими кудрявыми и спутанными волосами на плечах, прикрытыми одной зелёной панамкой; но Чуя почти в бешенстве, и скоро дойдёт до точки невозврата.       Осаму хорошо знает, когда следует прекратить паясничать.       Чуя на самом деле любит, когда Дазай такой. Выделывается, играет с ней — это раззадоривает; как и то, что Осаму больше не церемонится, как ей и нравится — двигается в ней быстро и рвано, сжимая её бёдра до синяков на нежной коже.       Она почти не издаёт шума, сжимает тонкие губы плотнее, но сдерживаться становится труднее — Дазай утыкается ей в шею лицом и тихо мычит на ухо. От звуков мужских стонов хочется взвыть, и она ослабляет свой контроль, позволяя себе мучительно-тянуще прошептать чужое имя.       Неожиданно их обдают светом фар — Чуя дергается и ошалело смотрит на дорогу. Это проходит так же быстро, как и произошло — машина уезжает.       — Тише-тише, всё хорошо, — Дазай целует её в щёку и ниже к шее, переплетая пальцы рук с её.       Чуя (да и сам Осаму, если быть честным) успокаивается, снова льнёт ближе к широкой мужской груди. Она цепляется за его плечи, слегка царапая кожу и дёргая бинты — последствия их прошлой не особо удачной вылазки.       Осаму почти возгружает её на свои бёдра, но так не сильно удобно — если бы не знал, что Чуя не любит менять позы во время самого секса, то повернул бы её к себе спиной, чтобы та упиралась ладонями в капот несчастного красного кабриолета.       Чуя хнычет и выгибается в его руках, потому что ей мало; Осаму целует её в губы и наконец доводит до желаемого оргазма, пальцами добравшись до клитора.       Она быстро обмякает в его руках, устало утыкаясь лицом в плечо. Чуя тяжело дышит и теперь наконец замечает, как же тут всё же холодно — пока Дазай завязывает презерватив, быстренько надевает назад свои шорты и рубашку-гавайку.       — Ты не замёрз? — она поднимается на цыпочки и обнимает его за шею — всё такая же уставшая, она теперь хочет чуть больше ласки. Осаму качает головой и улыбается, мягко целуя её в щёку.       — Пошли в машину, достану наши толстовки.       Их нужно было достать раньше — запоздало думает Чуя, плетясь к машине. Она ругается, что теперь у неё всё болит и что она ни за что больше Осаму к себе не подпустит, пока они не доберутся их места назначения. Дазай смеётся в ответ, помогая запутавшейся в рукавах худи Чуе — знает, что это неправда. На толстовках нарисовано парное «where is my sweetie? — i am a sweetie», которые Дазай им выпросил чуть ли не на коленях, но с условием, что вторую часть будет носить он сам.       Чуя смеётся непередаваемо громко и свободно, разгоняясь по ночной трассе. Дазай предлагает как в фильмах рассыпать наличку из окна на высокой скорости, но Чуя напоминает, что в их багажнике валяются бриллианты, а не доллары. И что мелочь в кошельке им ещё понадобится — платить за ночь в хостеле брюликами или за бутылку воды на заправке она отказывается. На абсолютно невинное почему? смотрит злобно, а потом разрывается новой порцией смеха.       Дышится легко и свободно, пылью пустыни, ночными звёздами, выхлопами их красного кабриолета и Дазаевым одеколоном.       Кажется, ещё пару поворотов — и их будет ждать хостел с самыми неудобными койками на свете. А, может, даже с клопами, от которых Чуя начнёт ныть и прятаться на высоком стуле, а Дазай — бросаться тапками в постель со смешным визгом, который нарочно смешит Чую и успокаивает её панику мелких жучков. И потом они уйдут спать в свою машину.       Но это — позже.       В конце концов, впереди их ждёт море. Такое же синее и обманчиво-обманчиво холодное, как Чуины глаза.