На высоте!

Брагинский задышал чаще. Письмо пугало как возможной правдой, так и ложью, но слова немцев уверяли, что Америка на этот раз не виноват. Тогда что же там, если не унизительное глумление? Риск этого был слишком высок. Делать было нечего и Россия распечатал конверт дрожащими от волнения руками. Голос Альфреда невольно зазвучал в голове по ходу чтения: «Россия, где бы ты ни был, я всегда буду ждать тебя, печальным или злым, пьяным или изменяющим мне. Пожалуйста, не прячься, поговори со мной. Не дай врагам повода для радости. Молю, не молчи, если хочешь поругаться, давай! Только не молчи — это хуже пытки, это худшее наказание для меня. Если б я только знал, куда тебя спрятали, ворвался бы непременно. Ты же знаешь! Люблю тебя. Люблю! Я бы никогда тебя не обнажил на весь мир. Никогда! Обнимаю, укрываю от чужих глаз. И прости, что так получилось. Хочешь, я всем отшибу память молотком? Только скажи! Чтобы не случилось, помни: я люблю тебя, моё Сокровище!» Ваня читал, затаив дыхание и позабыв, что рядом Гилберт. Душа с трепетом отозвалась на слова, но гордыня требовала отнестись с осторожностью, чтобы не попасть в гипотетическую ловушку. Ваня аж присел, пряча письмо и не зная, что теперь делать: бежать, звонить или дальше скрываться, чтобы всё обдумать? Паника! — Эй, что опять?! — Пруссия тоже перепугался, заметив как тревожно ожил гость. — Гил, заряди, пожалуйста! — Брагинский из кармана достал сотовый телефон. — Что случилось-то? — немец взял его разрядившийся «кирпич», глянул на разъём, после встал и ушёл. Но вскоре вернулся с аккумулятором для телефонов, дал его Брагинскому. — Что, решил-таки выйти из тени? — усмехнулся Гилберт, усаживаясь обратно к нему на диван. Ваня лишь молча нахмурился. Если Гилберта сейчас провоцировать, то и он крепок на словцо. Русский сейчас не в том настроении, чтобы с ним бодаться. А то рассердится и зашибет его ненароком. — Только это… с Интернетом поосторожней, там вышла вторая часть, где Америка сосет… — Гилберт не договорил, ему в затылок прилетела крышка от кастрюли. — Ай! Это Германия из кухни следил за его словесным полетом и цензурил там, где считал нужным. Тем более, давно напрашивался. Россия сконфузился, представляя, что там на видео! Зато уверился на все сто процентов, что это точно не Альфред распространитель. Что там Германия говорил? Англия, да? — Жаль нет видео, где я трахаю этого Кёркленда! — рассердился Брагинский. А что? Гулять так гулять! Тут из кухни изумленный Германия высунулся, заинтересованный его… признанием? — А что? Имело место быть? — его мысли озвучил такой же прифигевший Гилберт. Германия слышал от России, что тот изменял Америке, но с кем уточнять не стал. Брагинский ударил себя по лицу ладонью, падая обратно на диванные подушки. Даже сдавленно простонал от стыда. — С Англией? Быть не может! — всё же расхохотался Германия. Вот это поворот! Но поверил. Пруссия с удивлением посмотрел на развеселившегося братца. Не, сегодня он явно странно себя вёл. Людвиг спрятался с глаз долой. — Англия — какая редкостная гадость, — Гилберт не оценил выбор Брагинского. На что Ваня заулыбался. — А я люблю всяких таких вредных сучек, — ответил Брагинский. — Не соскучишься… — Эй! — Пруссия стукнул того кулаком по бедру. — А то я погляжу тебе так весело, что звездец просто. Россия вздрогнул от удара, но не более. На его замечание лишь вздохнул и посмотрел на капельницу. — Спасибо за заботу, — Ваня устало закрыл глаза. — А то бы я шатался сейчас непонятно где… Россия прижал свободную от капельницы руку к своей груди и провалился в сон. Гил больше не нарушал тишины, ждал, когда раствор закончится и просто следил, чтобы Россия не повредил венозный катетер. Лицо Ивана даже в спящем виде выдавало некоторую муку. И одышка хоть и потеряла свою силу, но так никуда и не исчезла. Пруссия осторожно коснулся его запястья — считал пульс. Неравномерный, да и соточка точно была. — Вот ведь профессиональный страдалец, — цыкнул Гилберт, но тут засветился телефон Ивана. Заработал.   ***   Тем временем на кухне. «Он у меня», — Германия отправил сообщение Америке и фото спящего на диване Ивана. Успел тайно его заснять. Америка: «(Визжит от восторга) Как тебе это удалось? Пожалуйста, позаботься о нём! Я потом покрою все твои расходы на еду, бензин, воду и прочее-прочее. И что у него там за капельница? Что с ним?!» Ранее Германия потребовал бы денег авансом за такие услуги, но… Невольно вспомнил самый горячий и экстремальный поцелуй в своей жизни. Голова до сих пор шла кругом от таких ощущений. Германия вдруг хмыкнул, отставил сковородочку с жареными колбасками и написал ответ: «Не надо. Я сам позабочусь о нём сколько потребуется. Россия сорвал сердечный ритм, поэтому, занимайся пока своими делами».   ***   Альфред малость оторопел от такого посыла. Что за дела? Ещё и от денег отказывается! Америка не узнавал Германию. Будет заботиться о Россия? Просто так?! За красивые глазки? Тут его обожгла ревность. Нет, он даже не подозревал, что между ними там проскользнула искра, но мысль, что немец вдруг так добр к Ивану безвозмездно — это напрягало. А ещё Америка тут, а Россия — там. И Альфред действительно не мог покинуть свой дом, пока не захватит Вашингтон. Расстроился. Хотел бы услышать его голос, слова поддержки. Стало обидно до слез. Но тут появилось сообщение от оператора: «Этот абонент появился в сети». Россия!   ***   Ваня аж подскочил, когда зажужжал телефон и послышался звук монеток — это посыпались сообщения. Гил тоже дернулся от неожиданности. Это был Америка: «Россия!!!» «Я вижу тебя!» «Ответь!» «Молю тебя!» «Я люблю тебя!» «Солнышко!» «Абырвалг!» И множество самых разных смайликов от радостных до умоляющих и даже плачущих. Гилберт невольно подглядывал во всплывающий поток коротких сообщений. Брагинский перепугался, хватая телефон так, словно он был горячим. А потом и вовсе поступил звонок! — Ай! — Россия окончательно растерялся, не был готов к разговору. Сбросил вызов, прижимая сотовый к себе. — Он же не отстанет, — заулыбался Гилберт, наслаждаясь крайне перепуганным видом Ивана. Но тут раздался звонок с кухни. Америка доставал Германию и тот вышел в гостиную с телефоном у уха. — Россия! — Людвиг сдавал его с потрохами, протянул трубку, ещё и усмехнулся предатель. — Можешь не говорить, просто послушай! Ваня вжался в диван и зажмурился словно его тут бить собрались. Сердце готово было лопнуть раз и навсегда. Людвиг приложил телефон к уху русского. Альфред услышал прерывистое дыхание Брагинского, потому тут же заговорил: — Прости, что заболел из-за меня! Россиюшка, пожалуйста, послушай, не бросай трубку. Не бросай меня! Не бойся, я с тобой. Слышишь, а я тут ради тебя себя ломаю, — его голос был надтреснут. — Выздоравливай, мой хороший, вот увидишь, мои новые хозяева будут чуточку добрее предыдущих. Ведь это из-за них между нами постоянная пропасть, ведь так? Как только всё закончится, мы снова встретимся! Россия широко открыл глаза, даже дыхание затаил, мощнейший поток тепла хлынул на сердце. Даже не сразу понял о чем идёт речь, а потом как осознал, что о перевороте! Аж вскочил на ноги, выхватывая телефон из рук Германии. — Эй, поспокойнее! — Гилберт тоже поднялся, хватая русского за локоть. Людвиг тоже забегал, обошёл диван, но схватился за стойку-вешалку, чтобы Иван не сшиб её. — Подожди! — таки выдавил из себя Россия. — Всегда буду ждать! — Альфред смеялся сквозь слёзы, безумно рад был слышать его голос, пусть и такой встревоженный. — Я… я сейчас прилечу к тебе, — Брагинский вздумал идти к нему. Чем напугал окружающих. И Америку тоже. — Мое небо закрыто! Не торопись! — затараторил Джонс с испугу. — Я хочу увидеть тебя, — Россия настаивал на своём. — Куда ты собрался в ночь и с больным сердцем? Вань, я тоже хочу тебя не только увидеть, но и обнять. Только так, чтобы ты не заболел от этого сильнее! Пожалуйста, подлечись, пока я тут, короче, как только совью новое гнездышко, тогда и прилетай! Не будь таким тупым, как я, ты же у меня умница. Россия ощущал внутри себя категорический протест, но не знал, что с этим теперь делать. Предложение Альфреда разумно, но… — Я люблю тебя, Алушка, — Ваня заговорил тише, но глубже. — Мы непременно встретимся. Прости и меня… я как всегда… в общем… Америка слышал, как тяжело говорил Иван. И это не только от эмоций. Значит слухи о его больном сердце — правда. Джонс не успевал вытирать горячие слёзы со своего лица. Ласковый голос России будоражил все самые тонкие струны его души, сводил с ума и ему казалось, что готов взлететь к небу от невообразимого вдохновения. Хотелось бы взмахнуть волшебной палочкой и оказаться рядом с ним. И обнять. Сильно-сильно! — Я так счастлив, Россия, — Америка загорелся. — Обещаю! Мы оба будем счастливы. Я не позволю больше никому встать между нами, даже хозяевам, даже если весь мир сгорит! Я найду тебя, и мы будем вместе, другого сокровища мне и не нужно. Брагинский с замиранием в груди слушал его. Не знал насколько его слова и обещания сопоставимы с реальностью, но само желание и чувства Альфреда непременно вдохновляли. Ваня покраснел от восторга и радости. Он не один. Его тоже любят, да ещё как! Никто ранее его так не любил, обычно прятались за его спиной, боясь подставлять свою грудь под удары. Ему казалось, что сменилось что-то там в мироздании и внезапно переписали программу судеб. Словно он каким-то чудом перепрыгнул в другой параллельный мир, где всё иначе. Так странно и дико ощущать себя за широкой спиной. Но это было так трепетно. — Я с тобой, Альфред, ты не один. Ты мой, а я — твой. Слышишь, Солнышко? Джонс пьянел от его слов, даже вышел из дома на свежий воздух, голова кружилась. Но ему нравилась эта хмель, она обезболивала и радовала. — Да, мой… ты только мой… — Джонс слышал только то, что хотел слышать, но именно это его сейчас и держало. Россия не стал его в чем-либо переубеждать, бесполезно, да и понимал, что американское чувство собственничества даёт ему большой плюс к победе. Иванушка лишь улыбнулся и добавил: — Твой-мой, потом разберёмся, а то рядом со мной уже красные немцы стоят. Целую! — Ванечка хитро подмигнул румяным парням, которые прекрасно слышали их откровенный разговор. Америка нечленораздельно, но радостно заголосил в телефон, как стадо бабуинов в брачный сезон. — Люблю-люблю-люблю~~~! Далее последовали самые горячие признания в любви, от которых бы Испания нервно курил в сторонке. Когда разговор прекратился, Россия передал телефон Германии и скромно отвёл глазки. — Блин, Россия, нельзя так термоядерно влюблять в себя врагов, — первым заговорил прифигевший Гилберт, отпуская Ивана. Который уже крепко стоял на ногах и был вовсе не синий. Россия посмотрел на него, на свою первую вражескую любовь и заулыбался: — Мечты сбываются, да? — Ты всё такой же идиот, — вздохнул Пруссия. — Спасибо за всё, но мне уже пора, — Брагинский задумал уйти. — Куда?!! — хором испугались немцы. Они вдруг осознали, что в голове Ивана осела идея-фикс. Это катастрофа! — Хочу увидеть Альфреда, — признался тот, но не успел содрать катетер или даже сделать шаг к выходу. Людвиг с Гилбертом окружили его, хватая за плечи и руки. — Не сходи с ума. Он и без тебя справится! — увещевал Германия. — Америка не обрадуется, если с тобой что-нибудь произойдёт в пути! Тем более, рейсов нет, небо закрыто из-за гражданской войны, — Гилберт присоединился к задержанию Ивана. — Не могу, дух рвётся туда, — Брагинский покачал головой. — Проклятье, — Гилберт понял, что дело труба. — Давай до утра подождешь, — Германия же стал торговаться, крепче схватил за плечи и заглянул в глаза. — Пожалуйста, только до утра! Пожалей себя ради меня. Россия замер, задумался. — Я зря тебя искал везде? Если что-то случится с тобой, Америка мне этого не простит, да и я тоже расстроюсь, — продолжил Людвиг, у него у самого сердце готово было выпрыгнуть. Чтобы убедить Россию, логические доводы напрасны, он понимал только язык чувств. Если его ничем не зацепить — ускользнёт! — А что со мной может случиться? — Ваня искренне недоумевал. Германия опешил. Снаружи темно и холодно? Ваня не отдохнувший и с больным сердцем куда-то попрется? Чем его напугать? Или… — Дома тебя могут задержать, помнишь, ты ракеты сбросил, — напомнил ему Людвиг. — А здесь… здесь я. Германия даже чуточку смутился. Россия сел на диван, мысль о задержании его отрезвила. А закрыть его могут на неделю точно, пока разберутся что к чему. Гилберт же немного напрягся от странного поведения брата. Внимательно следил за ним. За ними. Особенно, когда Германия склонился над Брагинским и поймал его за руку, за кисть, что лежала на колене Ивана. — Договорись? — Людвиг вымогал обещания из русского. — Позволь позаботиться о тебе, пока Америка занят. Я это делаю по своему желанию. Теперь по своему. Опять ласковый Германия! Как же сильно он смущал Ивана. Прям до дрожи. — Так, мне нужно выпить, — Пруссия вдруг всё понял и решил временно отступить. — Я с тобой! — подорвался к нему и Россия. — Какой ещё алкоголь?! У тебя кордарон идёт по вене! Жить надоело? — Германия поймал Ивана, пока тот не снес стойку вместе с капельной системой. — Какой кошмар, меня лечат и любят, — удивлялся Россия, уже не порываясь куда-либо идти. — Я что зря колбасок с картошкой нажарил? Тебе придётся поесть, — Германия усадил Брагинского обратно на диван и пододвинул стол. — А я буду пить и вам не давать! Ксе-се-се! — издевался Гилберт, уже притащив бутылку пива. — Я сейчас разобью её об твою голову! — грозился Людвиг. — Да ты что! Рука не поднимется, это же Радебергер Пилс! Холодненький~ — Ну не сука ли? — Людвиг не знал как ещё пригрозить ему, а тот только веселее и веселее делался. Россия потянул Германию за штанину. — А? — тот посмотрел на своего подневольного гостя. — Не сердись, пей тоже пиво, если хочешь. А я буду рад и просто чаю, — попросил Иванушка. Людвиг промычал что-то, но успокоился. После принёс еду, сначала принципиально не хотел пить пиво, желая поддержать Ивана, но Россия убедил его, что хочет видеть его довольным и счастливым. Это растопило его сердце и он таки изъял из запаса брата пару бутылочек. Парни разговорились, позабыв о былых тревогах. — Жесть, конечно, Америка положил болт на мировую экономику, нас ждёт инфляция. И всё из-за тебя, Россия! — обвинял его Пруссия, но так, по-доброму. Не первый раз переживать кризис. — Я думаю, это ненадолго, — парировал Брагинский. — И чем же ты его так соблазнил? — не унимался Гилберт, он уже выпил достаточно, чтобы задавать такие вопросы. — Эй, кажется, тебя это не касается, — зато Людвиг встрял. Ваня стушевался и промолчал. Всё равно на этот вопрос он не знал ответа. Держал во рту вилку с кусочком колбаски. Вкусно-то как! Даже капельница ему не мешала орудовать столовыми приборами. — А ты бы вообще молчал! — завёлся дебошир, продолжая спорить с Людвигом. — Думаешь я не вижу, как ты иногда сегодня смотришь на него и… Его рот заткнули колбасой. — Ешь, братец, не ругайся, — Германия был спокоен, но щеки таки загорелись. Россия рассмеялся. — Не волнуйся, Гил, я ведь даже тебя не соблазнил, — утешал его Россия. — Но я безумно рад тебя видеть счастливым. Хоть ты мне и не особо-то рад… Вот теперь Пруссия не нашёл слов. — Ладно, пойду-ка я спать, — поднялся он, собирая тарелочки. — А вас, попрошу, сильно не шалить. — Ты выдумываешь, — Германия стоял на своём. Но помог брату навести порядок и помыть посуду. Они не из тех, кто оставляет бардак на завтра. На кухне Гилберт пристал к Людвигу с расспросами. — Ты с ума сошёл? — громко зашептался с ним. — Проблем тебе мало? Это же Россия, ау! Где мозги? — Без тебя знаю! Отстань, — Германия терпеть не мог, когда в его дела совали нос. — Это видосики тебя так вдохновили? — Заткнись! — Не пытайся его трахнуть! — о, это было громко сказано. Германия чуть не захлебнулся от возмущения, захотелось придушить этого паникёра. Но в голову пришла другая идея. — Сам не смог, другим не завидуй, — конечно, Германия знал, что нагло врал, но уж больно захотелось проучить наглеца. Гилберт аж хрюкнул от таких заявлений. И вспыхнул красным. — Иди к черту! Делай что хочешь, — отвернулся и пошёл к себе. — Ишь ты какой сердитый, — Людвиг давно не вёлся на его гневные тирады. Ему потребовалось ещё минут пять, чтобы завершить работу, после вернулся в гостиную. Россия, сытый и довольный, мирно спал под капельницей на диване. Раствор как раз заканчивался. Он даже не почувствовал, как Германия удалил венозный катетер и заклеил пластырем место прокола. — Хочешь переодеться и перелечь в одну из комнат? — Германия предлагал ему более комфортное место, но Ваня считал сейчас, что диван — самое удобное и тёплое место на свете. Но на переодевании немец таки настоял. Германия разобрал диван и подкинул дров в камин, пока Иванушка натягивал на себя свежую футболку. — Надеюсь, в таком виде ты точно не сбежишь от меня, — усмехнулся немец. Конечно он боялся, что Россия уползёт в ночи из дома, ничего не сказав. — Я могу сбежать в любом виде~, — передразнил его Россия, но пока не собирался этого делать. Сейчас. Но даже он не знал, чего захочет через час. Вдруг приснится сон какой-нибудь тревожный и слиняет. — Да? Тогда… — Германия выключил свет и толкнул Ивана в плечо, чтобы тот упал на спину. — Тогда я буду охранять тебя. Навис над ним. — Ой! Я… — Ваня не знал, что и думать, особенно после некоторых особо громких и четких реплик Гилберта на кухне. — Надеюсь, ты меня не изнасилуешь, а то я что-то не в настроении обороняться. Людвиг вдруг рассмеялся, невольно представил ситуацию: маньяк ловит жертву, а та, мол, знаешь, я что-то не в настроении! Немец лёг рядом, укрыл себя и Ивана одеялом. — Не бойся, я только чуть-чуть тебя потискаю, пока ты тут, — Германия крепко обнял его со спины, но в целом, вёл себя прилично. С тем же Францией так спокойно не полежишь. Да и вместе было теплее. — Блин, начало четвёртого ночи, — Людвиг вдруг узрел часы на стене. Они светились зелёным из-за фосфорных цифр и стрелочек. — Угу… — Ваня приютился к нему и уже засыпал. Он так устал, что ему было всё равно: есть ли подводные камни или же нет, просто доверился. Людвиг проверил его пульс на запястье. Нет, ритм не восстановился, но сам пульс заметно урядился, уже имел двухзначное число, а не трехзначное. — Зачем экономить на тепле? — сквозь сон возмущался Россия, сильнее кутаясь в одеяло и прижимаясь к тёплому Германии. — Ещё и раздел… Людвиг хмыкнул и поцеловал того в шею. — Ах, ещё и мурашки делаешь, — Ваня, естественно, почувствовал ласку. — Приятный, спи и не думай о плохом, если станет хуже, не стесняйся, скажи, придумаю что-нибудь, — Людвиг охранял его сон. Привык иногда спать с Италией, который так или иначе пробирался к нему в кровать. А то бы не решился так в наглую тревожить гостя, тем более русского. «Если бы не Франция, ничего бы не получилось», — Германия даже не знал: ругать этого пошляка или благодарить? С одной стороны Гилберт был прав: приставать к России — невообразимо грешно и бедово; с другой стороны — Брагинский сейчас вызывал немного иной инстинкт, нежели сексуальный. Еще Людвига терзало чувство несправедливости из-за поступка Англии. Каждый человек имеет право на личную жизнь, а тут... Конечно, интересно подсмотреть, но не на весь мир! Германия и вообразить не мог, если бы с ним так поступили. Наверное, тоже бы какой-нибудь инфаркт заработал. А Россия держался и даже иногда улыбался, пусть и сквозь слёзы. Во сне Людвиг иногда проходился губами по шее и уху Ивана, нашёптывая что-то утешительное, пока на них не упал… Гилберт! — Ха! Думали уединитесь? Нетушки! — Пруссия упрямо лез к ним под одеяло. — Аш! Нифига се вы горячие! Гилберт притеснял Ивана, чтобы поместиться. — Пришёл шум, — Ваня усмехнулся, но открыл глаза, ведь Гилберт не особо-то ласково толкался и устраивался. — Будешь мешать — спихну на пол, — пригрозил Людвиг брату, таки отодвигаясь, но не забывая утягивать Россию за собой. — Ёшкин-кошкин! Как нагрето-то, — Гилберт разомлел от тепла и уюта. — Ледышка, — обозвался Брагинский. За что Гилберт засунул ему под бок холодные руки, заставив того вздрогнуть. Пруссия расхохотался. — Гил! — но получил по башке от брата. — Я знаю, как его наказать, — Россия схватил хулигана и прижал к себе. — Ай-яй! Печка! — Гилберт обжигался о его кожу, но привыкал. Устраивался. — Да что ж ты такой квадратный со всех сторон? — Ваня тоже пытался устроиться между немцами, но Гилберт был крайне неудобным. — Палочник-веточник, — передразнил брата Людвиг. — Эй! Я всё слышу, — возмущался Пруссия, подтянулся повыше и гордо задрал нос. — Всё! Теперь я вас вижу и не позволю всякие там шуры-муры. И вообще, возьму и всё Америке расскажу! — Будешь выпендриваться укушу за какое-нибудь уязвимое место, — сонно пригрозил Иванушка, опуская веки. — Мои уязвимые места довольно далеко от твоих зубов, — парировал Гил. — Тогда укуси его за сосочек, — сквозь сон посоветовал Людвиг, чем взорвал тишину. Это предложение было столь неожиданным, да ещё из уст уставшего Германии, что ребята громко захохотали. Видимо, представили. — Блин, до слёз! — подуспокаивался Пруссия. Россия же рассматривал черты его лица на котором играл свет от камина. Гилберт смеялся также по-хулигански, как и сто-двести и более лет назад. Странные чувства вновь нахлынули на Ивана, было радостно его видеть именно таким: задорным и, главное, счастливым! Пусть Гилберт прилип к ним из-за ревности к брату, но Ваня чувствовал себя счастливее, наблюдая за его весельем. Хотелось поговорить с ним о многом, только вот незадача: Россия уже давно как посторонний. Он не может быть соучастником или причиной его радости и улыбок. Они так и не стали даже друзьями. Острая боль снова пронзила в израненное сердце. Ведь есть на свете люди, которых почему-то очень сильно любишь годами-веками, а в ответ — тишина или, того хуже. Смотришь на них украдкой, и грустишь, если им грустно или радуешься, если всё хорошо. И невозможно потушить этот огонь незримого одностороннего участия. Однажды, давным-давно, Россия узнал, что Гилберт искал немного денег на обучение: хотел владеть новым видом оружия, что изобрело человечество. Но никто ему не одалживал необходимой суммы по понятным причинам. Пруссия так сердился и сокрушался, что в какой-то миг загрустил. Ваня сначала умилялся его неудачам, но после сжалился и подкинул мешочек с некоторыми драгоценностями ему во двор. Гилберт нашёл и обрадовался, решив, что какой-то лопух потерял столько денег. Его глаза сияли от предвкушения. Как он был рад! И как сильно потом он заколебал всех своих соседей этим самым оружием, но это уже другая история. Россия вздохнул и уткнулся лбом в грудь Пруссии. Тот замер. — Т-ты ведь не вздумал кусаться? — на всякий случай поинтересовался Гил. Мало ли, вдруг Ваня шутки ради исполнит пожелания Германии. Но Россия покачал головой. — Хороший мальчик, — Гилберт осторожно положил руку ему на плечо. Невольно вспомнил своё первое знакомство с Россией. Гилберт тогда решил, что такой скромный и ласковый мальчик не может быть сильным. Великая ошибка! Однажды Пруссия оступился и упал с крутого обрыва по неосторожности, а Россия подошёл и осмотрел его. Когда Ваня коснулся его шеи, чтобы проверить жив-не-жив, Гил удивился. Он тогда ещё не знал, что у Брагинского есть сестры, у которых он и научился быть бережным и ласковым. Пруссия, в свою очередь, привык к грубости во всём в чисто мужском окружении, потому ласка его крайне обескуражила. Гилберт притворился бессознательным, чтобы понаблюдать: а вдруг это вор пришёл снять с него доспехи? Даже приготовился взмахнуть мечом и отсечь голову, если тот попытается что-либо украсть. Но Ваня, когда убедился, что пострадавший жив, аккуратно и бережно стёр с его лица песчинки и заговорил: «Ты сжимаешь меч: тебе больно или страшно?» Гилберт открыл глаза от таких слов и вспылил: «Ещё чего?!» Пруссия много чего говорил, как он велик и прекрасен, и что такие неверные еретики и язычники, как Россия, должны ему подчиниться или же погибнуть. Гилберт тогда слушал только себя, воодушевленный великой миссией Свыше. И то, что ему говорили другие, вспоминал только на этом веку. Его просили поумерить свой пыл многие. А что  сказал Иван? Он вообще сказал что-то очень странное: «Твою бы силу да в правое дело — цены бы не было, а так — всё тщетно. Продолжишь в том же духе — падешь и исчезнешь». Тогда Гилберт посчитал его слова лишь типичной угрозой. Но в бою на ледяной реке он узнал, что руки Ивана могут очень крепко держать за горло, глаза — пронзать строгостью, а губы — жалить словами прямо по гордости, нанося ей серьезные язвы. Да и после отношения оказались сильно непростыми, но, тем не менее, Пруссия чувствовал, что Иван часто к нему тянулся и не раз предлагал дружбу. Но это было… не престижно! И главное, страшно. Пруссия сколько бы с ним не общался, всё пытался его осмыслить. Даже Венгрия ему была более-менее понятна, несмотря на женское лицо. Брагинский же сочетал в себе две несовместимые вещи: «Силу и слабость». Его легко довести до слез и напугать, но потом он проходил непроходимое и страшное. Ваня мог сердиться и пугать, но так же потом, как ни в чем не бывало, смотреть влюблёнными глазами. И чем больше Гилберт с ним дрался, тем больше Россия к нему прилипал. «Я не могу! Он меня достал до чертиков! Ва-а-а!» — однажды пожаловался он брату, хватаясь за голову с досады. «Да? А он говорит, что это ты его достал», — сухо ответил тогда ему Германия, продолжая вытачивать какую-то детальку. «Проклятье!» — ругался Гил. «Или судьба?» — вслух подумал Людвиг, за что чуть не получил по мозгам. Но что его так или иначе поражало, Иван не стеснялся говорить об очень странных вещах. В пик спора он мог замолчать, выслушать череду проклятий, а потом спросить: «Скажи, если бы у тебя было волшебное зелье, которое бы убивало людей-стран, ты бы мне подсыпал его? Насладился бы моей смертью?» Гилберт тогда смутился: «Ты совсем больной? Я на Англию что ли похож? Не мои методы! Вот если бы ты сказал, волшебный меч! Другое дело, ксе-се-се!». Тогда Брагинский сразу улыбался и ссора теряла свои обороты. Но тяжелее всего был подростковый период, если это можно применить к людям-странам. Россия особенно был невыносим! Он требовал много внимания, а иногда и шантажировал, вымогая из Гилберта чуть ли не признаний в любви, пусть и в завуалированной форме. «Ты правда меня ненавидишь? — иногда Брагинский задавал подобные вопросы. — А ты расстроишься или обрадуешься, если со мной что-нибудь случится?» «Бляха-муха! Станцую на твоих костях, если не заткнёшься!» — отвечал ему Пруссия. «Правда?» — невольно удивлялся Иванушка, чем лишь сильнее сердил Гилберта. Самое ужасное, Россия мог притвориться больным, чтобы проверить Гилберта на чувства, чем тратил его время и дико нервировал. А самое печальное, что, когда Иван заболевал по-настоящему, то не сразу обнаруживал в себе недуг, а потом внезапно исчезал, чтобы претерпевать самого себя. Пруссия помнил, как, бросая все свои дела, искал его и находил. «Что ты тут забыл? Разве других дел нет?» — каждый раз Россия пытался его прогнать, но Гилберт не слушал его. «Идиот!» — серчал Пруссия, хватал за плечи и отправлял в кровать. Лечил и навещал. А Россия был тих и словно бы осторожен, боясь нарушить что-то хрупкое. И Гилберт тогда удивлялся его безропотной послушности. Однажды Гил даже пошутил, придумал ему нелепое правило: завязать маленькие косички на голове, якобы это поможет облегчить симптомы. Ваня даже не возразил, хотя возможно и заподозрил неладное. Но выполнил задание, а Гилберт чуть не помер со смеху, когда увидел его в косичках. А Брагинский даже не рассердился. «Спасибо, мне сегодня лучше», — Россия тоже соврал тогда, крепко прижимая руку к груди.   ***   Пруссия проснулся от собственных воспоминаний. Россия и Германия спали, а Гилберт держался за плечи Ивана. А события прошлого не прекращали свой поток, иногда напоминая и о переломных отрезках жизни. «Ненавижу тебя! Будь ты проклят! Проклят! Проклят! — вторил он однажды, стоя на руинах своей столицы, а потом и вовсе упал на колени, сжимая толстый слой пепла. — Это всё из-за тебя! Слышишь?!» Россия молчал, но после подошёл и схватил его за грудки, заглядывая в лицо. «Я тебя предупреждал, но ты, впрочем, как и всегда — не слушал», — Ваня говорил строго как много-много лет назад, когда впервые поймал его за горло. Россия захватил его столицу, а соседи разорвали его на куски. Брагинский позволил этому случиться! Он стоял и смотрел, как его… наказывают? Негодяй! Пруссия уже всерьёз поверил, что исчезнет. И он исчезал. Умирал. Ни земель. Ни столицы. Он должен был исчезнуть как Великая Римская Империя! Брошенный и разорванный. Но что-то пошло не так. «Ты исчезаешь», — Россия зачем-то констатировал очевидное. Какая ирония! Всегда Брагинский пытался «умереть» в этом дуэте. «В этом только твоя вина. Желаю тебе умереть от горя, если это возможно», — прощался с ним Гилберт. «Неисправимый гордец, даже перед лицом смерти не стыдишься захлебываться в проклятиях», — Брагинский крепко встряхнула его. «А что бы делал ты на моем месте? Ха! Только не говори, что улыбнулся бы и сказал, что любишь», — Гилберт злобно рассмеялся, ощущая невесомость. Он рассыпался на сверкающие искорки — исчезал. Россия же поменялся в лице, растерял строгость. Его глаза отразили тревогу и досаду. «Твои слова всегда подобны лезвию, — голос Ивана сжался. — Но я бы сказал что-то вроде… — Россия вдруг ослабил хватку, вторую руку приложил к своему выпадающему сердцу, что тут же засияло солнцем, а лицо разделили кровавые слёзы. — …Как жаль, оно больше никому не нужно, значит, пора уходить». Россия вышел из представлений альтернативного будущего и сосредоточился на реальности. Пруссия замер, заметив в его взгляде внезапный вызов. «Прости, Гил, но я сделаю кое-что против твоей воли!» — Брагинский ударил Гилберта в грудь, внедряя в него маленькое «солнце». Глаза Пруссии широко открылись от ужаса: лучи «русского сердца-солнца» проникли ему во все сосуды, страшно опаляя душу. Гилберт закричал. Во всё горло! Дико и отчаянно, словно бы его окунули в кипящее масло. Иван дрогнул только на миг, но не отпустил, держал мертвой хваткой и довёл дело до конца. Пруссия больше не рассыпался искрами, а приобрёл былую материальность. Другие страны, что находились поблизости, содрогнулись от его душераздирающего крика и заколебались: идти и посмотреть, что там делает Россия с ним или лучше бежать и прятаться? Гилберт упал на землю в пепел, судорожно подёргиваясь и стеная. «Понятно, лучше так больше не делать, — Ваня виновато улыбнулся и склонился над несчастным, но выжившим любимым врагом, который уже успокаивался, но закашлялся от пережитого потрясения. — Чудненько! Пошли, теперь ты мой!» Россия схватил и потащил его за собой. Пруссия даже не пикнул, он получил вторую жизнь после полнейшего краха. Он умер как страна, но не исчез. По какой-то неведомой причине он всё ещё на Земле. Удивились и другие страны, что успели мысленно с ним попрощаться. Но то, что с ним произошло на самом деле, он открыл только брату. Да и Россия не стремился что-либо рассказывать. Да и кто ему поверил бы? Но Ваня потом уже, когда захватил его, извинился за данный сверхъестественный эксперимент с ним. «Если бы ты исчез тогда, я был бы безутешен», — признавался он. А Пруссия молчал и вздыхал. «Не понимаю я тебя, Брагинский», — отмахивался он, не желая больше поднимать эту тему. Гилберт не врал. Он так и не понял, почему Иван так печётся о нем. Конечно, ранее это льстило ему, Великому и Ужасному, но только потом осознал, что это — самая большая проблема всей его жизни. Ни Венгрия, ни Австрия, ни прочие противники да соперники. А Россия! Все необдуманные поступки Ивана превращались для Гилберта в глобальную катастрофу. Даже исчезнуть нормально не дал! Но, тем не менее, именно Гилберт попросил его прекратить этот безумный марафон. «Прошу, прекрати это. Твоя влюбленность затянулась, хватит дурака валять, — однажды строго попросил его Пруссия. — Ты уже уничтожил меня, как страну, что тебе ещё нужно? Найди себе другую жертву. Хватит! Ты уже выпотрошил из меня всё, что только можно. Даже если ещё сто или двести лет пройдёт, я не буду относиться к тебе как-то иначе. Я знаю тебя очень давно, но между нами непробиваемая стена непонимания, ты разве этого не чувствуешь? Мы не сможем быть друзьями, даже если целый век проживем в одной темнице. Прекрати любить меня, Россия, прекрати. Если и вправду любишь — прекрати! Найди того, кто тебя полюбит, понимаешь?» Ваня его выслушал тогда, но сразу ничего не ответил. Ушёл как раненый, размышляя над его просьбой. А после и вовсе отпустил к брату. Но отправил ему единственное и последнее письмо: «Спасибо, что был моим «воображаемым» другом все это время и терпел все мои капризы. Но в одном ты ошибался: я уже давным-давно потерял надежду на твои ответные чувства, потому продолжал любить безответно. Должно быть это крайне эгоистично с моей стороны, но я был счастлив. Я настолько привык к таким отношениям, что мне даже в голову не приходило, чтобы кто-то полюбил меня. Но Гилберт! Ты лжец, таких стран не существует! Но в другом ты прав: пора завязывать с иллюзиями. Почему ты раньше меня так не отругал? Хотя, нет, всему свое время, возможно, я только сейчас тебя и услышал. Спасибо, это была целая эпоха. Незабываемая». Письмо вызвало тогда противоречивые эмоции: облегчение и грусть. Невидимая нить оборвалась и… это было неожиданно больно. Где-то глубоко в душе оборвалась важная струна. Произошло непоправимое. «Гил, ты чего?» — тогда на балконе его обнаружил брат. Пруссия поспешно скомкал письмо и вытер внезапные слёзы. «Ничего-ничего, просто я наконец-то дома», — ответил он тогда и рассмеялся, поспешно пряча письмо в карман. Да, это теперь были новые страницы истории.   ***   И вот Иван снова рядом и, казалось, что он никогда и не уходил никуда. Хотя нет, все же было в нём что-то иное: то ли серьезнее стал, то ли несчастнее. Трудно судить по тому, кто лежит тут с тяжёлой формой аритмии. А ещё Людвиг беззастенчиво обнимал Брагинского, чем жутко злил Гилберта. Честно, Пруссия уже не знал, кого ревнует: брата к России или Россию к брату. Должно быть Иван настолько был уверен, что никто им особо не заинтересуется в сексуальном плане, что наивно доверял себя чужим рукам. Пруссии казалось странным намерение Германии поприставать к русскому. Россию он знал в буквальном смысле как облупленного, а мысль трахнуть Брагинского сродни… инцесту? Гилберт даже вздрогнул от такого сравнения. Аж сел и уставился на спящих. Людвиг конечно же появился позже в жизни Пруссии, а вот Россия с ним был всегда, и сказать, что он его безгранично ненавидит, значит наврать самому себе. Неродной. Но почему-то близкий, настолько, что душа протестовала от помыслов о соблазнении Ивана братом. Гилберт подался вперёд через Брагинского к уху Германии. Зашептал: — Я переломаю тебе руки, если продолжишь в том же духе, — грозно зашипел Пруссия. — И тебя с добрым утром, Гилберт, — Германия тоже проснулся, но понимая, к чему эта угроза привязана. — Фигасе у вас утречко, — сонно проговорил очнувшийся Брагинский. Он кожей почувствовал прусский негатив. Гилберт строго посмотрел на потягивающегося Ивана. — Тебя это тоже касается, — проворчал Гилберт. — Да? — глаза России игриво заблестели, глядя на него. — Да чтоб тебя! — Пруссия поспешил уйти, но Ваня мигом сцапал его. Людвиг сбежал с дивана под хохот Ивана и ругань брата. — Как же я давно тебя не мучил! — ликовал Россия, стискивая строптивого Гилберта. — Маньяк! — испугался тот, сопротивляясь, но тщетно. Ваня безмерно радовался тому, что вновь держит в руках этого неисправимого хулигана. — Ах, как же я скучал~! — Иванушка был полон энергии, сжимая в объятьях несчастного немца. — Ребра… хрустят… сломаешь! — Пруссии ещё и воздуха не хватало помимо всего прочего. — Ещё минуточку! — Не-е-ет! Германия поспешил спасать брата. Поймал Ивана за плечи. — Пожалуйста, он уже синий, — попросил он. Россия услышал его и отпустил пленника. Тот перекатился и упал на пол с противоположной стороны. — Прости-прости, просто я счастлив, — Брагинский не мог перестать улыбаться. Пруссия вскочил на ноги, хотел было поругаться, даже побольше воздуха набрал в легкие, но вдруг вспомнил Ивана вчерашнего: печального, растерянного и болезненного. Мигом сдулся и цыкнул. — Выглядишь гораздо лучше, — Гил таки промолвил совсем не то, что хотел. Брагинский сразу подуспокоился и опустил взгляд. — Спасибо за заботу, пожалуй, пойду, — он не собирался долго смущать немцев своим присутствием. — Что планируешь? — мигом встрял Людвиг. — Домой? Или… — тут он вспомнил, как Брагинский вчера кошмарил Польшу и всяких первых встречных прибалтов. — …Или ещё зайдёшь к кому-нибудь? Ваня вопросительно посмотрел на Германию через плечо. Должно быть у России и не было никаких планов, но… — Да, зайду-ка я к Англии на чай. Есть пара животрепещущих тем, которые нам надо обсудить, — Брагинский импровизировал на ходу и мстительно заулыбался. — И возьму-ка я что-нибудь с собой, не с пустыми же руками мне идти. Например, это! В его руках волшебным образом появилась труба. Немцы с ужасом переглянулись. Но Кёркленда они и сами не особо-то любили, поэтому… — Он во Франции! — хором сдали его братья и заулыбались. — Но идти одному к этой английской гадюке не стоит — ускользнёт. А не ускользнёт, так покусает, — Германия поднялся с дивана и поставил закипать чайник, что был у него в гостиной. — Именно! — поддержал его Гил, заулыбался и склонился к лицу немного изумленного Ивана. — Как насчёт нашей компании? Пруссия очаровательно подмигнул ему. Иван готов был ущипнуть себя, чтобы убедиться, что всё происходящее не сон. Даже руки задрожали от внутреннего трепета. — Эй, пожалей окружающих! — Людвиг стукнул братца в плечо. — Он же и правда тебя очень любит. Пруссия задиристо рассмеялся в ответ, смущая гостя. — Главное вы не смейте влюбляться друг в друга, а то я не знаю, что с вами сделаю, — Пруссия заладил утреннюю песню, которой всех и перебудил. У Людвига даже уши покраснели от таких тем, да ещё и при Иване. — Хорошо, обещаю любить только одного немца, — зато Россия сразу нашёл, что сказать и протянул руку с оттопыренным мизинцем. — Да чтоб тебя! — теперь Гилберт заалел, если бы только Иван это сказал со смехом, так нет же, этот романтик серьёзен. А ещё его глаза отразили привычную грустинку, которая многих сражает прямо в сердце. — Т-ты… ты это специально, да? — возмутился Гил, но таки присел на диван и поймал его мизинец своим. Потянул на себя. — Но это обещание — запомни! Чего не сделаешь ради брата и приличия! — Обещай не соблазняться этому скрытому извращенцу и соблазнять его тоже, — это он про Людвига, конечно, и закономерно получил от него кулаком по темечку. — Теперь готов поспорить, что ты просто ревнуешь! — Германии было плевать правда это или нет, просто хотел вывести Пруссию из душевного равновесия. Гилберт чуть не зашипел в лучших традициях сэра Кёркленда. Но смекнул, что это банальная провокация. Но она таки вывела из душевного равновесия, Гилберту захотелось его ударить: вмазать смачную оплеуху и поругаться! Но Брагинский прочувствовал этот порыв, потому крепко сжал его за руку и одернул. — Обещаю! — Ваня громко выкрикнул, даже отчаянно. — Гил, не надо! Обещаю, прошу, доверься! Пруссия вытаращился на него, теряя всякий запал на противостояние с братом. — Пожалуйста, не надо, мне и так хватает разборок с Америкой и Англией, — Ваня смотрел так умоляюще, что тронул сердце Гилберта. Пруссия уронил взгляд на свои и его руки. — Как ты только умудряешься побеждать, имея внутри себя душу с крыльями, как у бабочки? — задался вопросом Гил, поднимаясь с дивана и удаляясь к двери. — Хорошо! Предлагаю привести себя в порядок, пообедать и устроить охоту на ведьм. Брагинский облегченно выдохнул. — Он всегда такой, если не помнишь, — Людвиг призывал не волноваться по пустякам. — Если психовать из-за каждого его резкого слова, то никакого здоровья не хватит. — Я не хотел приходить сюда из-за него, но теперь рад, что поговорил с ним. Спасибо. С души упал большой камень, теперь мне гораздо легче, — Россия тоже поднялся на ноги. Предвкушал небольшую охоту.   ***   — Мне нарисовать твои брови погуще, как есть или проредить? — Франция от скуки рисовал читающего газету Кёркленда. — Баян у себя на лбу нарисуй, — отозвался англичанин, не отрываясь от чтения. — Да ты что! Шутки про твои брови всегда актуальны и забористы, — возразил Бонфуа и почесал свой небритый подбородок. — Ну же, скажи теперь что-нибудь про мою бороду. Артур вдруг вспомнил как… этой ночью Франциск потерся своей щетиной о его плечо во время незапланированного и спонтанного акта любви, чем возвёл на пик сладострастия. Англия покраснел лицом, а по телу пробежали мурашки, тело помнило эти прикосновения. Кёркленд поспешил спрятаться за газетой, пробурчав что-то гневное и нечленораздельное. Бонфуа аж оторвался от своей картины, уставившись на своего вдруг застеснявшегося гостя. — Ха, какой же ты милашка~ — не удержался он от умиления, несмотря на откровенные посылы в разные интимные места человеческого тела. — Да что ты говоришь! Я был и там внутри, и на этом тоже вертелся, нашёл чем удивить универсала. Англия сильнее рассвирепел: — Я таки выщипаю всю твою бороду! И тогда тебе сложнее будет меня… — но тут он резко замолчал, даже язык прикусил. — Э? — Франция чуть прифигел от изумления. — Забудь! — британец скомкал газету и бросил ком в его сторону, попал по башке. — Иногда ты пугаешь меня своими откровениями, — признался Франци и мечтательно заулыбался. — Всё! Я домой, — Англия поднялся с кресла, надел пиджак и направился к выходу. — Вот те раз, — отозвался Франциск, продолжая рисовать своего ненаглядного Кёркленда уже по памяти. Артур открыл дверь и хотел было шагнуть на лестничную площадку, как вдруг открылся лифт и из него вышел Иван с Гилбертом. Встретились взглядами. — Мать… моя… женщина… — Артур с перепугу попытался закрыться обратно в квартире, но Иван вовремя ухватился за ручку. — Ты что там призрака увидал? — Франция ощутил его ужас, что так тяжело повис в воздухе. Кёркленд прихватил свою куртку и кинулся к окну на балкон, четвёртый этаж его не так сильно смущал, как Россия поблизости, но, глянув вниз, обнаружил там Людвига. Тот специально стоял внизу, словно ждал его появления. Даже помахал ему рукой, а на его лице заиграла не особо доброжелательная ухмылочка. Заговор! Окружили, недруги! Франция сразу поднялся и тоже побледнел, когда обнаружил столько серьёзных и непрошенных гостей. — Здравствуй! Я к Артуру, — коротко поздоровался с хозяином дома Брагинский, направляясь к балкону. — Точно! Ты ведь не в курсе, но второе видео с Америкой выставил уже Франция, — Гилберт вспомнил кого ещё можно побить. Россия зыркнул на француза, приближая того к состоянию, близкому к инфаркту. — Я хотел доказать миру, что не Альфред всё это замутил! — оправдывался Бонфуа и он даже и не соврал. Россия нахмурился, но не удивился. — Я пока разберусь с Англией, — ответил Иван и вышел на балкон. Франция попытался на свой страх и риск схватить Россию. Вздумал умолять о помиловании по старой дружбе, но его задержал Пруссия: — Не рекомендую вмешиваться! Русский обнаружил пустой балкон, посмотрел вниз, а там Германия указывал наверх: — Ползёт, таракан! Ваня глянул на балконы. Так и есть: Англия спасал свою шкуру путём навыкам скалолазания, только в городских условиях. При восхождении его облаяла чья-то собака, но он твёрдо и ловко полз наверх, иногда повреждая антенны-тарелки. — Как будто там я тебя не достану, да? — Россия зашёл обратно в квартиру и вышел на лестницу. Поднимался на крышу, чтобы там встретить беглеца. Пруссия остался на балконе, чтобы Кёркленд не вздумал вернуться. Англия остановился на последнем этаже, чтобы перевести дух. Выдыхался, но адреналин разгонял сердце и придавал сил для борьбы. Он догадывался, что на крыше встретит Ивана. И он его не помилует. Артур прижал правую руку к груди — во внутреннем кармане куртки у него старенький, но любимый револьвер. Незаметно вынул его. Патроны на месте. Спрятал оружие обратно в карман и нервно усмехнулся. Брагинский выломал дверь и оказался на крыше. Как раз тогда, когда и Англия взобрался, поднялся на ноги, отряхиваясь от грязи и пыли. Вот он голубчик! Встретились взглядами. Ваня даже разговаривать с ним не хотел, потому смело направлялся к нему с намерением побить. — Не приближайся! — выкрикнул Керкленд, вынимая револьвер и направляя его на Брагинского. Иван замер лишь на секунду, но продолжил шагать к нему. — Да пожалуйста, стреляй, это меня не остановит, — ответил ему Россия. Кёркленд растерялся перед надвигающимся бесстрашным Иваном. Он надеялся, что вид оружия смутит противника, но не тут-то было. Когда Россия протянул руку, чтобы схватить англичанина, Артур с испугу нажал на курок. Раздался выстрел. Острый запах пороха ударил в нос, вместе с кулаком Ивана. Артур ощутил твёрдую поверхность кровли, а также вкус крови во рту. Горло стискивали пальцы, иногда так сильно, что Артур поднимался в воздух, а потом снова прикладывался к твёрдой поверхности. В глазах потемнело, потому он мог оценивать происходящее только по тому, как его бьют головой об пол. Револьвер потерялся. Всё происходило настолько быстро и мощно, что Англия просто не мог дать должный отпор или какое-либо сопротивление. Осталось уповать только на то, что Россия когда-нибудь отпустит. Брагинский бил, но сам он не испытывал какого-либо удовольствия от этого. Напротив, глубоко в душе ему было очень горько. Бил, так сказать, в воспитательных целях, чтобы негодяй перед очередной затеей знал, что ответочки не миновать. Но… Россия старался не думать, куда вошла пуля, чтобы не отвлекаться от сего процесса. Чтобы не отступить. В груди горел огонь. Нестерпимый! Потому вкладывал в удары всю свою душу, а когда у самого потекли слёзы от вида чужой, хоть и вражеской, но беспомощности, тогда и остановился. Кёркленд уже лежал на спине, раскинув руки. Россия держал за горло, нависая над ним. Он смотрел в лицо, на которое упали пару капель то ли пота, или, быть может, тихих слёз. Артур вздрогнул от влаги сильнее, чем от ударов по лицу. Открыл глаза и тут же встретился с твёрдым, но немного вопросительным взглядом Ивана. В них читалось немое: «Почему? Зачем?» Но Брагинский прервал эту невербальную беседу, отпустил побитого, а сам поднялся на ноги. Уходил. Не глумился. Не смеялся. Не унижал. Англия крайне удивился. Это было так не по-европейски, что ли. Тот же Пруссия натянул бы ему трусы на голову и макнул бы лицом во что-нибудь нечистое, а потом бы смеялся и рассказывал всем, как это весело. Франция тоже любитель подобных забав. Ох, чего только Англия от него не натерпелся? Да и сам Артур с удовольствием измывался над своими врагами, особенно над французом. А потом они соревновались бы у кого изощреннее это получается. Но в этот раз всё иначе. Россия — реально что-то другое. Он не унизил его человеческого достоинства, хоть и физически помял знатно. А ещё… этот взгляд! Он обжог душу Артура. Его никогда не колошматили с такой отчаянной скорбью во взгляде. Если только сам сэр Кёркленд когда-то давно, попытался выстрелить в Альфреда во время его восстания. И что в итоге? Сидел потом Артур в грязи, умываясь слезами. Тяжелейшая была битва. — Россия! — выкрикнул он, неуклюже перевернувшись набок и приподнявшись на локте. Брагинский остановился и недоверчиво глянул на него через плечо. — Это всё из-за тебя! — сердито, но как-то отчаянно воскликнул Артур, таки усаживаясь и указывая на него пальцем. — Ненавижу! Подпустил к себе, и тут же бросил, да? Ошибся, видишь ли! Брагинский удивился данному наезду. — Хочешь сказать, что полюбил и теперь все средства хороши? — не поверил Россия. На такой ответ Англия не рассчитывал. Вспыхнул алым, но гнев растворился, уступив растерянности. Обратно упал, а глаза спрятал, закинув руку на лицо. Кёркленд побоялся развивать эту тему, бессильно и молча махнул рукой. — В норме любимых прячут от чужих глаз, а не обнажают на весь мир. Значит, ты действительно просто мстил мне и ему, — Иван посмотрел на серое небо, вздохнул. Артур слушал его спокойный, но мелодичный голос. Следы от побоев разом заныли, Англия прищурился. Но таки снова взглянул на Россию. Такой привычный образ: немного мистический, словно советующийся с Небом вслух или мысленно. — А я так расстраивался, что по неосторожности мог разбить твоё сердце, — продолжил Ваня, после вновь обратил взор на Англию. Кротко улыбнулся ему. — Но, к счастью, разбита только физиономия. Пока! Махнул рукой и пошёл к выходу. Кёркленд зашипел от накатившей ярости, хотел вслед прокричать пару проклятий, но узрел на спине Ивана кровавое пятно. Пуля прошла на вылет. Англия ужаснулся и язык проглотил. Только беспомощно протянул руку в сторону Брагинского, но тут же её уронил перед собой. — Россия… Крышу стали бомбардировать первые капли дождя. Холодные.   ***   Брагинский неспешно спускался вниз, но слышал как кто-то, перескакивая через ступеньки, бежал наверх. — Гилберт? — Ваня остановился, ещё не видел его, но догадывался. У кого ещё столько дури и энергии? Аж перила трясутся! Пруссия налетел на него, схватил за запястья. — Что это был за выстрел? Соседи наверняка вызвали полицию. Бежим! — приказал Гил, уверенно глядя в глаза, после отпустил только одну руку. Утягивал немного опешившего Ивана за собой вниз по лестнице. Россия подчинился: всё равно дело сделано и можно уходить. Пролётая мимо открытой двери квартиры Франциска, Брагинский заметил там самого Бонфуа. Они даже встретились взглядами. Испуганный. Но Россия не хотел ему мстить за что-либо. Если Америка захочет, пусть сам ему и накостыляет за второе видео. Честно, Ивану буквально зла не хватало на всех этих проказников. Всё, что было, потратил на Англию. И больше как-то не злилось. Или, быть может, к Франции у него особое отношение: более снисходительное и терпимое. Ваня не мог объяснить это даже самому себе, но, чтобы так яро мутузить Францию, как Англию, нужна более серьезная причина. Должно быть, Бонфуа догадывается об этом, но всё же опасался попадать под горячую руку. Поэтому крайне смутился, встретившись со взглядом Ивана, и побежал наверх за Артуром только после того, как заговорщики пролетели его лестничную площадку. Внизу в машине их ждал Людвиг. Брагинский себя не чувствовал, как влетел на заднее сидение следом за Гилбертом. В груди продолжало все гореть и теперь Россия понимал, что это не только от психо-эмоциональных расстройств. Германия дал по газам, пока они не разминулись с полицией. — Кто стрелял-то? — закономерно поинтересовался Германия. Он знал, что это точно не Иван. — Англия. Он оборонялся вначале немножко, — ответил Россия и закашлял. Алой кровью. Благо предусмотрительно в рукав, а не на весь салон. — Россия, твою мать! — выругался Гилберт, хватая его за одежду и немедленно осматривая. — Волнуешься за меня? Приятненько~ — замурлыкал пострадавший. — Идиот! Совсем не изменился! — рассердится Пруссия, готов был треснуть по башке за легкомыслие, да сдержался. — Давай только без всяких там симуляций на этот раз! Брагинский замер, всерьез обдумывая его замечания. — Хорошо, ты прав, симулировать, что я здоров, уже нет сил, — заключил Россия и откинулся на спинке сидения, прижимая рукой там, где особо сильно жгло: правая часть груди, чуть ниже ключицы. Ваня точно не знал, но наверняка пуля зашла именно туда. — Но не думаю… что… это меня убьёт. Я же страна… не так ли? Ваня, к ужасу немцев, задышал тяжелее. — В госпиталь! Немедленно! В военный! — вдруг потребовал Гилберт и стукнул в сиденье водительского кресла, чтобы хоть как-то взбодрить братца ехать быстрее. — Тише ты! — Германия понимал, что в обычной больнице возникнут вопросы и вызовут полицию по поводу огнестрельного ранения, поэтому нужно было ехать в особую клинику, где подобные случаи с людьми-странами могут засекретить от обычных структур. Чтобы не возникло международного скандала. Россия подустал от таких приключений, поэтому с трудом прерывисто вздохнул. Честно, уже не хотелось каких-либо возмездий и разбирательств. Захотелось к Альфреду. И тишины. Хотя Америка и тишина два несовместимых понятия, но так остро захотелось его тепла. До дрожи. До боли. — Эй, ты чего? — Гилберт заметил смену настроения России. — У тебя опять это дурацкое выражение лица. Россия вздрогнул, хотя его даже не коснулись. Вопросительно посмотрел на Пруссию. — Ты ведь хорошо поколотил Кёркленда? — в этом Гил был уверен, но всё равно спросил. Ваня кивнул. — Тогда чего не рад? Брагинский посмотрел на него с горечью в глазах, не зная, что ему ответить. Но этот взгляд был красноречивей слов. — Нафига тогда вообще мстил?! — поразился Гилберт, одновременно вспоминая, как это разговаривать с безмолвным Иваном. Тот вдруг поймал Гила за руку, потянул к себе. — Нет, я не хочу с тобой какой-либо близости, — усмехнулся Пруссия, но руку не одернул. Россия же растянулся по сидению, насколько это было возможно, осторожно пленив кисть Пруссии и используя ее вместо подушки. Куда хотите, туда и везите. — Ладно, иди сюда, — Пруссия другой рукой постучал себе по бедру. На самом деле Гилберт просто обожал, когда Иван бывал так тих да мил и, главное, почему-то послушен в самых простых вещах. Россия не боялся отдаваться чужой воле, если на данный миг считал её доброй. Поэтому тут же с радостью лёг головой на колени Гилберта, освободив его руку. Ване до сих пор не верилось, что они снова встретились. Пруссия придержал его за плечо. Невольно вспомнил старые добрые деньки былой славы, когда приходилось спасать своих раненых боевых товарищей из под стрел. Ух, ностальгия легла на сердце! Германия же усмехнулся, глянув на вдруг предовольного братца в зеркало заднего вида. — Едь молча, — Гилберт снова пнул его сидение. Людвиг хотел пригрозить, что ноги поотрывает, но таки решил поиздеваться. — Хорошо, не буду мешать твоей счастливой роже, — Германия чуть подпрыгнул от очередного более мощного удара. Ага! Гилберт таки немного зарумянился от его слов. — Если тебя что-то смущает, можем поменяться: садись за руль, а я к России, — Людвиг решил окончательно докопаться до Гилберта. — Просто едь уже, — Пруссия не поддавался на его провокации. Да и не отдаст он ему Ивана. Мало ли! Гил так и представил себя за рулем, постоянно сердито оглядывающимся на них, мол, не целуются ли они там? Отныне у него теперь развилась паранойя. Но Людвиг не претендовал на Россию. Больно экстремально! Временное влечение посчитал неким наваждением на фоне волнений. Но не более. Добрались до военного госпиталя и объяснили ситуацию: возник международный конфликт и вот результат. Но пришлось поставить в известность хозяина, а тот, в свою очередь, позвонил и в Кремль.