новые мы

У Баки теплые руки. Стив помнит это особенно хорошо, потому как любил держаться с ним за руки; любил, когда тот согревал его продрогшие на морозе ладони своими; как тот нежно перебирал пальцами, играя с его, пока Роджерс был слишком ослаблен после болезни в постели, а Барнс безустанно сторожил его сон на стуле рядом. Так уж повелось, что именно Баки всегда только и оказывался рядом. Всегда сторожит его покой. Всегда ухаживает после болезней. Всегда вытаскивает из передряг. Всегда приободряет после неудач. Баки, так уж вышло, поселился где-то под коркой, захватил все мысли, заполонил собою каждое воспоминание, даже мимолетное, проник под кожу каждым прикосновением, вживился, будто чип, и пульсирует. Напоминает. Не дает покоя. Добивает каждый раз. Руки уже не теплые. Стив ловит собственной холод железа и вздрагивает каждый раз, как в первый. Ему страшно поднять взгляд и снова увидеть в глазах напротив лед, а не привычное тепло и доверие. У него внутри все скручивается воедино, органы выворачивает наизнанку, когда думает об этом. Страшно стать абсолютно чужим для того, кто является для тебя всем. Эта рука, этот холод, исходящий от нее, заставляют Капитана вспомнить в мгновение об этом. О том, насколько все не вечно. О том, насколько легко потерять. Насколько сложно найтись. — Знаешь, Бак, — произносит он почти шепотом, будто говорит что-то запретное, будто они снова ночью шушукаются втайне от его мамы, спящей за стенкой, лишь бы не разбудить его братьев и сестру. — Когда я очнулся, понял... понял, что не знаю, кто я. — Кто ты? — Барнс откликается также тихо, будто подыгрывает. В тишине ночи лишь звякает его железная рука от соприкосновения искусственных пальцев с ладонью. На самом деле, к этому со временем привыкаешь. Стива не так смущают звуки, как ощущения. — Да. Я совсем не знаю, что мне нравится, чем бы я хотел заниматься в свободное время, где бы предпочитал гулять... понимаешь, о чем я? Джеймс молчит. И может молчать, сколько ему вздумается, лишь бы был рядом и Стив мог уловить его дыхание над ухом. Лишь бы было, кому поделиться этими своими глупыми мыслями и размышлениями. Если кто его и поймет, то только Баки. Роджерс в этом уверен. Барнс копошится на своем месте и подтягивается повыше, прежде чем ответить лаконичное: — Понимаю. — Расскажи, Бак. Расскажи, о чем ты думаешь. Кибернетический имплантат снова подзвякивает. Стив чувствует, как на мгновение железо касается его кожи, но не подает виду. Иногда это стоит ему титанических усилий. — Я видел, как ты вздрагивал, когда хотел поймать мою руку и натыкался на нее. — с тех пор мыслительный процесс Барнса поменялся. Иногда он говорил отрывками, немного несвязными и путающими в попытках сложить целый пазл. Роджерс почти ощущал физически, как тяжело Баки это дается. Но был готов сидеть и слушать, сколько понадобится, лишь бы добраться до истины. Ведь Баки всегда делал так для него. — Мы уже давно не те, кем были, Стив. Оба. — Я и не... — Нет, подожди. Послушай. Я просто хочу сказать, что не надо ухватываться за прошлое. Мы не сможем в него вернуться. — Я знаю. Но его нельзя отменить. Это все равно останется частью нас и нашей истории. — Кэпу, кажется, ужасно не хочется отпускать то, что делало когда-то его тем, кем он был, или хотел быть, или кем стал после сыворотки. Хочется знать, хочется быть уверенным, что все это не зря. Что их еще что-то связывает. Даже если они слишком разные. Даже если слишком изменились. — Мне нравится моя рука. — снова невпопад говорит Джеймс. Стив усмехается в ответ, хотя ему совсем не смешно. — Я серьезно. Это новая часть меня. Типа как... все твои мышцы и почти приросший к спине щит. — Да не прирос он, — уже почти искренне смеется в ответ Роджерс. Баки тоже улыбается ему. Улыбка у него уютная и теплая, как что-то совсем близкое и родное. — Когда я увидел тебя впервые после сыворотки, подумал: «о, нет, как бы там ни было, как бы он ни выглядел, внутри он по-прежнему маленький, хилый, беспомощный Стиви». — Стив поднимает голову, дабы посмотреть Барнсу в глаза; тот не уводит взгляда и спокойно продолжает. — Но я был не прав. Тебя было не узнать. Беспомощный Стиви стал горой мышц, почти на 10 сантиметров выше меня. И, знаешь... я начинаю думать, что ты и сейчас смотришь на меня, а видишь того безбашенного, всегда оптимистичного Бакса, который защищал тебя от хулиганов и кормил с ложечки маминым куриным супом. Возможно, он был в чем-то прав. Возможно, он был прав во всем, что и оставалось связующей ниточкой, перетянутой через поколения, которая продолжала сохранять за собою воспоминания о еще-не-сержанте-Барнсе. — Больше нет тех нас. — заканчивает свою мысль Джеймс, отводя наконец взгляд. — Но мы можем взяться за новых? Баки надеялся услышать что-то в этом духе. Надеялся и вместе с тем боялся, как огня, выжигающего изнутри все дотла. Осталось ли в нем хоть что-то, кроме руин и раскиданных углей? — Хочешь сказать, готов заново построить себя? Как ты там говорил... узнать, что тебе теперь нравится, чем бы хотел заниматься в свободное время, где бы предпочел гулять... — Да. Бак, да. Вместе бы у нас хорошо получилось отыскать себя. Барнс украдкой улыбается и кивает в ответ. Стиву хочется попросить его не отворачиваться и не прятать улыбку, но так делал кто-то из прошлого. А перед ним уже новое будущее. Глупо это отрицать. Роджерс будет рад, если оба полюса сойдутся на одном. На них двоих. — Лечь слева от тебя? — предлагает Баки. «Было бы здорово», — хочется ответить Стиву, как и всегда, когда совсем рядом трещат механизмы и протез неприятно обдает кожу холодом. — Не надо. — вместо этого говорит он, а после пододвигается поближе к Барнсу и переплетает свои пальцы с пальцами его бионической руки. Джеймс не чувствует этого, конечно. Ему больше нравится использовать для таких случаев правую руку. Но Баки не дурак и ценит то, как Роджерс без лишних слов пытается показать, с чем готов мириться во имя нового себя и нового него.