Скверна

      — Филька, не смей тут снова свой балаган устраивать! — угрожающе процедила торговка, недвусмысленно сжимая пухлые пальцы во внушительный кулак. Этой самой рукой можно было бы впечатать в землю хлипкое тельце Фиэль уже за один удар — по крайней мере, так ей самой казалось. Проверять она не взялась, а потому сделала шаг в сторону, пряча за спиной старую лютню и скользнула на тропинку между домами, осознавая, что в свой последний вечер здесь, кажется, придётся обойтись без ужина.       Площадь была главной и единственностью достопримечательностью их небольшого поселения. Она выделяла его из тысячи таких же деревень, и вызывала у всех поселенцев невиданную гордость. На площади устраивали собрания, свадьбы, похороны; здесь торговали своим урожаем и всяческими поделками; здесь встречались в свободное время и проходили мимо по делам более важным. Тропы растекались во все стороны света паутиной, храня между своими переплетьями дома местных жителей, поэтому куда бы ни приходилось идти, все дороги вели к площади.       Фиэль ещё по весне догадалась, что если сыграть здесь на лютне ближе к полудню, когда деревенские уже успевают сделать дела домашние и отправляются по прочим нуждам, то монет в соломенную шляпку перепадает поболе, чем в местном трактире. То ли в трезвом состоянии сиротку жалели больше, то ли под спиртными парами всем до неё не было никакого дела, но Филька с детства была сообразительной и выгоду упускать не собиралась.       Да только вот торговки да рукодельницы местные тоже заметили, что набережённое тратится теперь не только на их товар, но и на голосистую девчонку.       — Снова прогнали, да?       Фиэль мигом стёрла с лица недовольную гримасу и щелкнула по носу мальчишку, который сидел на нижних ступенях крыльца, перебирая в тонких пальцах несколько круглых камней с озера, что находилось подле леса. Они с деревенской ребятнёй любили бегать туда ещё в те времена, когда родители Фильки были живы, а она сама ещё не попала в дом здешнего старосты, который только строил из себя благодетеля, а в самом деле совсем не желал видеть в своей семье лишний рот и принимал девчонку куда больше за слугу, нежели за приёмную дочурку.       — Публика там сегодня слишком неблагодарная, сама ушла, — вздёрнула нос Филька, задиристо забрасывая лютню на плечо. Расстраивать мелкого не хотелось — он был младше её на пару лет, но из-за слабого здоровья даже откорм с отцовского стола не спасал его, и выглядел пацан совсем уж юным.       Яков, родной сын старосты, вопреки всем предупреждениям от родителей, к Фиэль относился хорошо. Она знала, что те велели ему поменьше общаться с сироткой, у которой за душой не было ни гроша, но Яков не только не послушал — таскался за ней поначалу как хвостик, не отставая ни на шаг. Всё ему было интересно, правда ли матушка Фильки была ведьмой и на самом ли деле они жили у леса, потому что баловались тёмным колдовством подальше от чужих глаз. Фиэль раздражалась поначалу, огрызалась, как потрёпанный щенок — разве что зубы не скалила, но после смирилась.       Толку объяснять, что вовсе не ведьма матушка была, а травница, да и у леса они жили как раз по той причине, если вся деревня считала иначе. Она стольких местных выходила от разных хворей, а себя уберечь не смогла, оставив Фиэль в этом мире совсем одну. Из родной лачуги пришлось уйти — слишком опасно было оставаться одной у опушки, хотя позже она уже не раз думала о том, что остаться на месте, возможно, было бы лучшим вариантом.       — Тебя искали, знаешь, да? — Яков грустно взглянул на названую сестру снизу вверх. Фиэль только и кивнула. Знала, конечно. Именно поэтому со вчерашнего полудня скрывалась и дома не появлялась. — Что будешь делать?       — Разумеется, превращу всех в лягушек, — подмигнула Филька, прекрасно понимая, что малой по-прежнему верит каждому её слову, и рассмеялась задорно реакции изменившегося в лице пацана.       — Ну тебя, — буркнул он обиженно, поднимаясь на ноги. — Какая из тебя девица, одни лягушки на уме.       Филька хихикнула и перехватила лютню поудобнее. Это единственная вещь, которая ей досталась от отца, покинувшего этот мир ещё в те времена, когда она была совсем крохой. Единственная материальная вещь.       — Ладно, ладно, пошутила, чего ты сразу дуешься, — она похлопала по плечу Якова, который действительно выглядел так, будто собирался прямо сейчас заплакать. К мальчишке она испытывала самые тёплые чувства и не собиралась расставаться с ним на грустной ноте. Впрочем, и говорить слова прощания тоже не собиралась. По той же причине. — Придумаю что-нибудь. В первый раз что ли.       — Замуж тебя отдают в первый раз, — невесело произнёс Яков.       Это действительно было впервые: ранее староста подыскивал иные способы избавиться от некстати подобранной сиротки. Он и продать её старался ("отдать на оплачиваемое воспитание"), и пристроить на мельницу, и забыть во время поездки в соседнюю деревню — никто Фиэль не хотел ни покупать, ни присваивать, ни находить. До недавних пор: сыну местного оболтуса — одного из завсегдатаев трактира — пришла пора жениться, и староста предложил в кандидатуры свою "единственную и любимую дочь".       "Пусть и названная она мне, но чувствую, что стала она мне за эти годы аки родная кровинушка, души в ней не чаю, только в самые надёжные руки могу отдать. Она ведь у меня и хозяюшка, и красавица, и голосок-то у неё какой, вы бы только слышали. Как запоёт — сердце замирает. Видят боги, талант ей был дарован небесами свыше"       Подслушивающая за углом Филька чуть ломтём хлеба тогда не подавилась — в лицо староста её песни под лютню называл не иначе как волчьими завываниями. Красавицей назвать её можно было с большим трудом — волосы были неаккуратно обрезаны по плечи и прятались вечно в неприглядном хвостике на потеху деревенским девицам с длинными косами, а чумазое лицо не давало разглядеть, есть ли там эта красота вообще. Так Фильку не нахваливали ещё никогда, и она была почти спокойна — никто не поверил бы столь откровенному вранью.       Но пьянчуга повёлся. ***       Мысль о побеге пришла к Фиэль в голову ещё задолго до объявления о её замужестве. Она вынашивала её долго и бережно, обдуманно выверяя время и откладывая сбережения. Если чему мать её и научила, так это ясному уму — как лекарю, ей нельзя было принимать спонтанные решения, потому что неудачный вывод мог стоить человеческих жизней, и если в Фиэль травницу она не видела, то своему мышлению обучила в первую очередь.       В день осеннего равноденствия, когда золото листвы только начинало сменять зелень, деревенские празднования по традиции начинались на площади ещё днём. У Фильки было хорошее настроение — она встала затемно и уже к полудню успела прополоть грядки и сбежать из дома, чтобы поучаствовать в празднике. Староста расщедрился — подарил ей несколько монет, и в первую очередь Фиэль купила ароматную свежую булочку с ягодной начинкой и побежала ближе к центру площади, где на деревянном возвышении стоял незнакомый мужчина и зачитывал что-то с листа — его голос перебивал возбуждённый гомон народа.       — Кто это? — сунула она любопытный нос в толпу.       — Из столицы, — благоговейно прошептала Алиша, портниха из соседнего дома.       — И чего приехал? — не проняло Фильку общее воодушевление. Столичных жителей она раньше не видела — даже в ближайшем торговом городе ей бывать не приходилось, поэтому ожидала чего-то совсем уж выдающегося. Выдающимся столичный гость не был — ну да, одежда подороже, лицо повысокомернее, да и только.       — Говорит, ведьма в наших краях обитает, — Алиша выглядела одновременно взбудораженной и взволнованной. Глаза её были устремлены на мужчину на возвышении и уши едва не шевелились, стараясь уловить абсолютно каждое его слово, поэтому женщина не видела, как Фиэль изменилась в лице, чуть бледнея. — В Эркосе появлялась давеча, а он отсюда всего в двух сутках пути, вот и ищут по всей округе.       — Как же он её найдёт? — Филька постаралась, чтобы голос звучал ровно, но в горле пересохло, и она прозвучала совсем неслышно. — Как он искать её будет, тёть? — повторила Фиэль громче, дёргая женщину за рукав.       — Порвёшь, негодница, — шикнула на неё Алиша, отцепляя тонкие пальцы от своей одежды. — Кто ж его знает, вон, смотри, сколько амулетов всяких на шее навешано. Авось какой-то из них и может ведьму опознать среди люда простого.       — Так вдруг кто прячется просто, как он опознает... — пробормотала Фиэль тише, но Алиша её неожиданно услышала и впервые глянула прямо с лёгким подозрением. Филька выдержала взгляд с невозмутимым видом, закидывая в рот последний кусочек булки, хотя коленки под юбкой задрожали в миг. — Стекляшки у него простые на шее висят.       — Много ли ты в стекляшках понимаешь, — закатила глаза Алиша, возвращая взгляд на мужчину. — Кто прячется, того не опознает. Да только вот колдовство не скроешь, всё равно скверна рано или поздно даст о себе знать. Так что, Филька... Филька? Уже убежала, егоза, да что за неуёмная девчонка!..       Фиэль моргнула, прогоняя воспоминания, и высыпала из тряпицы на пол горсть монет, которые она старательно копила с осени и до сего дня, когда лето уже успело вступить в полную силу. Прошло всего ничего, но она успела стать взрослее — ребёнком её было уже не назвать. Филька вытянулась почти на голову, стала ещё более острой и угловатой — возможно, потому что со старостиного стола ей стало перепадать ещё меньше еды, а работа становилась всё более тяжёлой.       Сбережений было всё ещё слишком мало, но ждать больше было нельзя — если в доме старосты Фиэль всё ещё удавалось оставаться незамеченной, то в чужом доме — в чужой постели — ей осталась бы только одна дорога: на эшафот.       Пламя от наклоненной свечи перескочило на пол, заставляя горстку откромсанных волос ярко вспыхнуть. В сарае неприятно запахло палёной шерстью, перекрывая ненадолго знакомый запах коровьего навоза. Филька притоптала тлеющие остатки своей шевелюры, встрепав пальцами ёжик чернявых прядей, и решительно сгребла монеты обратно в кусок ткани, бережно связывая края, чтобы спрятать всё это в наплечную сумку, в которой находилась еда на первое время, кое-какие травы и немного полезных мелочей. Лютня уже висела на ремешке за спиной — о ней девушка подумала в первую очередь.       Стянув быстро с себя юбку, Фиэль воровато оглянулась, хотя и знала точно, что в сарае среди ночи её никто увидеть не может. Ничего поделать с собой не могла — эту привычку, кажется, невозможно было искоренить.       Надев на себя мужские брюки из плотной ткани, она туго зашнуровала умыкнутые у Якова ботинки, проверяя, как они сидят по ноге. Малой всё равно их не носил, а ей сели как влитые — в самый раз для долгой дороги. В её лёгких босоножках по пыли идти явно не стоило, так что она в тысячный раз мысленно извинилась перед единственным другом, что ей приходится так поступать.       Когда Филька снимала лёгкую рубаху, чтобы переодеться в другую — дорожную, за спиной что-то грохнуло, и девушка подскочила на месте, едва сдерживая себя от вскрика.       Рухнули вёдра с помоями — они разлились по земле от края загона, и загремели по покатому полу. Фиэль так и замерла на месте — с перетянутой полотнами грудью, вытаращенными глазами и дорожной рубахой в руках.       — Яков? — выдохнула она, замечая мальчишку, который ошалело таращился на неё из угла.       Фиэль за считанные мгновения испытала целую бурю эмоций — ужас, смущение, негодование, злость; но после всю её с кончиков обкромсанных волос и до самых пяток затопил страх от осознания, что за картина Якову открылась сейчас.       — Филька... — пробормотал пацан, бледнея, и сделал шаг назад, спотыкаясь и с трудом восстанавливая равновесие.       Язвы уже зажили — они кровоточили и гноились только лишь поначалу. Одно колдовство — один свежий струп, который заживал ровно столько, насколько серьёзным было вмешательство. Мелкие и незначительные применения магии никак не отражались внешне, но стоило только вложить чуть больше силы — той непонятной, незнакомой силы, которая наполняла Фиэль, как рана тут же вскрывалась на теле. Это мог быть живот, спина, ноги, руки — любая часть тела. Каждый раз Филька боялась, что язва откроется на лице — они заживали, но оставались глубокими шрамами. Самый глубокий шрам, который заживал дольше всего, был чуть выше запястья — след за попытки вырвать матушку из костлявых рук смерти. Это была бесполезная трата силы, потому что у неё всё равно ничего не получилось, но если бы Фиэль могла попробовать ещё раз — она бы сделала это снова.       — Яков, стой, — Фиэль беспомощно приподняла руку, но малой дёрнулся от неё, будто от прокажённой.       Впрочем, почему "будто"?       — Скверна, — прошептал он бледными до синевы губами, продолжая пятиться к выходу.       — Всё не так... — попыталась возразить было Фиэль, хотя в действительности Яков был абсолютно прав в этот раз, и вздрогнула, когда деревянная дверь хлопнула, выпуская мальчишку на улицу. Она обессиленно выругалась, на секунду прикрывая глаза, чтобы тут же решительно распахнуть их. Осталось совсем немного времени. Если малой поднимет всех — деревенские устроят охоту на ведьм быстрее, чем догорит лучина.       Натянуть рубаху, схватить сумку, лютню.       Потушить свечу, чтобы та не опрокинулась и случайно не подожгла сено — не хотелось бы устраивать на прощание пожар и спалить деревню.       Ласково погладить кошку, свернувшуюся калачиком на табурете у выхода.       И бежать, бежать вперёд.       Не оглядываясь.