Голгофа

Samuel Barber — Adagio for strings

Вдвоём. Тишина оглушающая, такую сложно перенести одному, а вместе — так тем более. Неверие в происходящее дрожит в ладонях Стивена, он прячет изувеченные руки за спину и стоит перед Кристин, остолбенелый и бледный, не в силах сказать и слова. Она мягким взглядом окутывает, такая спокойная и стойкая, и в мыслях мелькает в режиме нон-стоп единственное: «люблюблюблюблюблюблю». Возвращает его в реальность со страдальческой улыбкой: — Раз уж ты украл меня в свою вселенную, то, будь добр, выделить одежду и показать, где здесь душ. — Да, — Стивен пытается собраться, взглядом обшаривает храм, а после усмехается, вспоминая — у него же есть магия, а значит одежда не проблема. — Пойдём, душ наверху. Доводит до своей комнаты, кивает на закрытую дубовую дверь в её глубине и делает пасс рукой, поясняя: — Все вещи на полке. Если что-то понадобится, только скажи. — Спасибо, — спешно скрывается за дверью, улыбнувшись напоследок, и Стивен, словно прибитый к полу, ещё несколько минут стоит в комнате и слушает, как льётся вода. В одной из гостевых комнат для магов, которые иногда здесь остаются, он снимает одежду и идёт под горячий душ, смывая с себя всю скверну, что успел нахватать, пока находился в других вселенных. Догадывается, что так просто её не снять — она уже где-то глубоко в нём, — но надеется, что хотя бы сегодня он почувствует себя очищенным. Ведь Кристин рядом. Её свет очистит, её сияние сотворит чудо. Иначе — никак. * За окном сгущаются сумерки — время утекает сквозь пальцы. Дождь барабанит по крыше, и Стивен, не оборачиваясь от созерцания непогоды, взмахом ладони зажигает огонь в камине. Где-то вдали он слышит тихие шаги, и печальная улыбка смягчает черты его лица. — Я здесь, — вполголоса говорит он, чувствуя, как с каждым её шагом внутри нарастает бой. Осматривает себя в отражении окна, подмечает, что выглядит немного помятым, но тут же забывает об этом, когда Кристин заходит в кабинет. «Красивая». Влажные распущенные волосы цвета августовского заката, огромные глаза с вечной печатью боли на радужках и неуверенная улыбка алеющих губ. — И часто у вас идёт дождь? — задает странный вопрос Кристин, а сама подходит к окну и безотрывно смотрит на падающую с неба воду. — Довольно часто. А у вас? — Стивену впервые в жизни интересно, что другой человек думает о погоде — он дорожит каждым сказанным ею словом, и если она хочет болтать о дожде, то он готов говорить о нём вечность и больше. — Редко, — не вдаваясь в подробности, отвечает Кристен и переводит взгляд на Стивена. — И что мы будем делать, Доктор Стрэндж? — Что захочешь, — пожимает плечами он и любуется ею — такой далекой и, одновременно, самой близкой на свете. Кристин понимающе кивает, медленным шагом обходит кабинет и, будто в раз ослабев, прислоняется спиной к стене. Молчит долго, собирает слова по крупицам, по разношёрстным чувствам, по боли и осколкам и, наконец, найдя что-то верное — правдивое до грома в груди, — острым взглядом Стивена пронзает насквозь, а словами выбивает почву из-под ног (и сама едва на них, кажется, держится): — Я хочу тебя. И ничего больше. Крик отчаяния — один на двоих — в шёпоте. От таких слов стоило бы прыгать до потолка, счастьем набить себе оскомину, а у Стивена ком в горле и дрожащие губы, да и руки, так некстати, предают в очередной раз, крупной дрожью выдавая его нутро с потрохами. Бежать надо к ней, сломя голову, теряя остатки рассудка и здравомыслия, но он стоит, прибитый, распятый истиной и пытается выдержать эту пытку расстоянием стоически глупо — как самый настоящий Стивен Стрэндж. — Мне всё ещё… страшно, — честностью полосует её, себя, пространство, время, взглядом молит «помоги» и, что есть сил, сдерживает предательские слёзы. Сделать шаг к ней, и бездна, чёрная дыра его любви, вырастет до огромных размеров и никогда — никогда! — больше не схлопнется. Он останется с этой дырой один на один, а Кристин уйдет. Так суждено. — Мне тоже, — закусывает губу и плачет — любимая женщина в порошок стирает все представления о самом себе, оставляя лишь оголённые провода чувств, которые намертво связаны с её существом в любом из миров, где они существуют. Боже! До Стивена доходит, и от ног отливает свинец — он срывается с места и оказывается перед ней в одно мгновение, лбом ко лбу, сердцем к сердцу, глаза в глаза. Дышит урывками, огненных волос касается пальцами и улыбается, как безумный. «Ты счастлив, Стивен?» — Кристин… Ты счастлива? — можно было просто взять нож и проколоть её насквозь — одно и тоже. — Да, счастлива, — так счастлива, что хочется проораться в голос и прорыдаться вдоволь. Своими ладонями она гладит лицо Стивена и по-детски наивно выдаёт: — Ты такой непривычный с этой бородой. — А у тебя волосы словно огонь, — улыбается он горько, и морщинки у глаз складываются в необычные узоры, которые она запоминает навечно. Обвивает шею руками, поцелуем прожигает — настоящий огонь не в волосах её, а в сердце, что бьётся на весь храм и кровоточит, прибитое суровостью судьбы, которая гласит: «вместе вам не быть». Они протестуют правилам, и к чёрту летят все насущные вопросы сингулярности и относительности. Стивен прижимает её к стене, углубляет поцелуи и крест свой принимает как благословение. Потерянная для него, ушедшая в прошлое, но запертая в груди на веки-вечные теперь в руках его, и он не отпустит. Задыхаются друг другом, соль на губах застывает, чтобы быть слизанной, выпитой — как обещание, что это пройдет, наступит день для них истинно светлый, радостный, что в нём они встретятся и останутся наедине на вечность долгую, и никто не подступится, забрать не посмеет, отнять не попытается — не получится. Хуже лишь одно-единственное, страшное, непоправимое как смерть — этот день наступает сегодня и завтра кончится. Они хватаются за ускользающее время, друг другу мутными взглядами молятся, требуют руками: «застынь во мне, навечно останься, бейся под ребром, дыши тем, что я есть — тебе отдам то, что есть я. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». — Люблю тебя, — клеймит губами его, говорит об этом своему мёртвому Стивену, тысячам и миллионам другим — тому, кто снимает с неё одежду и сковывает в своих объятиях почти что до боли. Слезы её стирает, и сам плачет, вторя на повторе: — Люблю, люблю, люблю… Сходят с ума, и миры знают — впервые за вечность эти несчастные так близки, так по-настоящему правильны и честны. Бьются об стены, вваливаются, дикие и растрёпанные, кипящие изнутри, в одну из комнат и падают на широкую кровать, которая будто и ждала их всё время, что здесь находится. Руками трясущимися сдирают вещи, раскидывают в стороны — Стивен ошарашенно смотрит на её наготу, Кристин замирает же, даже не дышит. Секунда, и вновь срываются с цепей, накидываясь, становясь единым целым. Произведение искусства, выточенная будто из куска мрамора и ставшая живым олицетворением всего божественного, Кристин опускается на него, и стон её, как лучшая музыка, пронзает саму суть существования Стрэнджа. Смотреть на неё снизу-вверх из-под полуопущенных ресниц, ладони сжимать на своей груди и каждое мгновение сохранять — о большем и мечтать не смел. Закатные лучи одуревшего солнца перебирать пальцами, вздымающуюся грудь обжигать языком и рассеянно улыбаться — отвечать без слов: «я счастлив, милая, господи, как же я счастлив». В какой-то сладкий момент близости Стивен забирает контроль и оказывается над Кристин. Двигается медленно, до головокружения, и всё лишь для того, чтобы остаться в этом моменте, уходящем прочь, хотя бы ещё ненадолго. Любовь его стонет, стискивает простыни и выгибается — Стивен готов поклясться, что любить так нельзя. Это вне его понимания. Осознает, почему Стрэндж, повстречавшийся на его пути, ради Кристин разрушил не одну вселенную — и не может больше его судить. Так любить нельзя, а он любит. Кристин выцеловывает его ладони, и тело сводит судорогой оргазма. Она мягко улыбается, словно выпила бокал красного дурманящего вина, и подается вперёд бёдрами. Стивен понимает, углубляет поцелуй и приводит её к пику куда быстрее, чем мог ожидать. Стон её застревает в груди пулей, которую не вытащить. Пускай. За окном совсем темно и дождь утих. В храме — оглушительная тишина. Стивен смотрит на Кристин, и во взгляде её — целая Вселенная, которую он обрёл и которую вскоре потеряет. До Голгофы — мгновение и целая вечность. * С этим ему и жить.