Ты не один

      Лазурный еле разлепил глаза, так как найти рацию наощупь у него не получилось. Он всю ночь не спал и заметил у себя признаки сонливости только после рассвета. Впрочем, так продолжалось уже три ночи. Только все тяжёлые последствия он почувствовал именно этим утром.       Пару дней назад лагерь, славившийся своим дворцом искусств, решил попрактиковать игру на флейте. Он заранее чувствовал, что никаких дел, требующих его личного вмешательства, не предвидится, и, отметив удачные погодные условия, направился к развалинам музыкальной эстрады.       Небольшой квадрат, окруженный балюстрадой, когда-то давно был летней сценой, на которой проходили различные выступления, концерты и линейки. Чуть ниже находился спуск к морю, выше — корпуса, вокруг — деревья, создававшие своей тенью неплохую прохладу. Только теперь это место выглядело не настолько элегантно, как раньше — после войны многие сооружения остались в развалинах и теперь их заботливо укрывал мох. Эстрада не теряла своего очарования, а в определённые моменты именно здесь парень находил свою музу.       Лазурный методично выдувал, точнее, выдыхал придуманную им мелодию ноту за нотой. Волны, ударяясь о скалы, аккомпанировали ему и он сам начал двигаться в такт музыке. Вдруг, он заметил какое-то движение у края каменной эстрады. Он плавно закончил играть (потому что любил доводить дела до конца, если, конечно, они сами тому не сопротивлялись) и пристальнее посмотрел в ту сторону, откуда доносились тихие хлопки в ладоши. За камнями он не мог видеть существо полностью, но пристального взгляда на его («или её?») лицо, густые тёмно-каштановые волосы, частично скрывающие уши и задатки рогов («всё-таки это он»), Лазурный вскрикнул: — Фавн!       Существо вздрогнуло, восхищение слетело с лица, уступив место испугу, который подтолкнул фавна на бег. — Нет, подождите! — крикнул вдогонку ему Лазурный, но существо скрылось, сверкая копытами. — О боже, неужели я произнёс это вслух? Так глупо!       Лазурный ещё несколько раз пытался поиграть на инструменте, стараясь не обращать внимание на усиливающийся ветер. Прошло ещё немного времени, когда он осознал, что фавн сегодня не вернётся. — Внемлю. — сказал Лазурь в ответ на звонок Полевого по рации.       Телефонов у лагерей не было. Совесть не позволяла им забирать даже забытые телефоны. А вот сломанные рации — пожалуйста. С лёгкой руки инженера-экспериментатора Речного они стали чем-то средним из всех известных миру коммуникативных устройств. — Ох, как меня иногда пугает эта твоя манера выражаться! — шутливо отозвался Полевой. — Не вижу ничего такого, что могло бы вызвать у Вас испуг в простой констатации факта. — нажал кнопку и долго удерживал её Лазурный. — В чём же причина столь неожиданного звонка? — Собрание у Морского. — вздохнул Полевой, понимая, что брата не исправить. По крайней мере, сегодня. — В Абсолют. — По какому поводу? — Да я сам не особо в курсе. Море сказал только, что это очень важно и ничего не добавил. Ой, забыл! — послышались помехи [вызванные звуками мятой бумаги?] — Встречаемся в беседке у Изумрудного корпуса, а не как обычно. — Принял. — коротко ответил Лазурный и отключил устройство.       Он наскоро встал с дивана в общем холле, на котором уснул, пытаясь привести в порядок себя и окружающее пространство. От стола в центре и до самого дивана лежали толстые книги. «Я точно помню, что они были на столе» — подумал лагерь, когда поднимал книги. Он вновь скользил взглядом по заголовком: «Мифы народов мира», «Деяния Диониса» Нонн, «Энеида» Вергилий (последние в оригинале и переводе), пара тетрадок с записями, карты и распечатки картин с фавнами. Лазурный взглянул на висевшие на стене часы — скоро в Белую дачу будут возвращаться дети с обеда, а значит, ему надо спрятать всё подальше, в укромное место. А такое место всегда найдётся в Выручай-комнате дворца.       На следующий день после поисков лагерь полдня занимался обходом своей территории: где запнувшегося ребёнка поймать и не дать упасть, где сценарий театралам подправить, а где укажет юным фотографам на распустившиеся цветы. Остальные полдня, с середины абсолюта, он расспрашивал жителей этих мест. Лесные животные утверждали, что «да, нечто подобное мы видели, но примерно лет сто до прибытия Одиссея»; птицы лишь упохнули от разговора, а персонажи Пушкина (конкретно, Русалка и Кот-Учёный) испуганно переглянулись, но отчаянно убеждали Лазурного в том, что это лишь сказки, в которые даже сами персонажи сказок не верят. Тогда он решил повторить эксперимент. Ночь выдалась довольно тёплая, но долго играть мелодию Лазурь не смог из уважения к другим.       Парень аккуратно пробрался в Выручай-комнату через потайные ходы и соорудил башню из книг. Вдруг взгляд его упал на фотографию двух людей в рамке. Этот угол целиком принадлежал ему, отделённый от остального пространства старым театральным занавесом. Он знал каждую деталь этого места, но о существовании этой фотографии хозяев курорта Суук-Су он никогда не подозревал. На ней за столом в обнимку сидели ещё молодые (по сравнению с более известными снимками) и счастливые Березин и Соловьёва. Судя по окружению, сидели они в наскоро построенной веранде, на фоне пышных кипарисов и предзакатного солнца. На тёмном столе лежала кружевная салфетка, а на ней располагался чайник, использовавшийся как ваза для одуванчиков. В правом верхнем углу — единственном потрёпанном, хотя вся остальная фотография была в идеальном состоянии — стояла дата. День и год съёмки были залиты и был лишь виден месяц: «июль».       Лазурный бережно погладил рамку, стряхивая пыль, и отнёс с собой наверх, в библиотеку, куда он позже перетащит книги. А сейчас ему уже надо бежать на срочное собрание.