семь ночей

Снова Ханма встречает кошку в девчачьем обличье вечером, переходящем в ночь. Он выкуривает остатки «Пэлл Мэлл» на детской площадке, наблюдая за тем, как зажигаются фонари. Мысли, ленивые и не имеющие ценности, наползают друг друга. Ханма сосредотачивается, протягивает руку в попытке схватить хотя бы одну, рассмотреть ее и решить, что делать дальше, но внезапно чувствует движение прямо у собственных ног. Мысль, скользнув по подушечкам пальцев, вместе с дымом растворяется в приближающейся ночи. Кто-то настойчиво тычется мокрым носом ему в штанину. Ханма опускает взгляд вниз – пес оказывается неказистой коротколапой смесью всего и сразу; большие уши нелепо топорщатся, глаза-бусины смотрят на Шуджи так, будто они уже знакомы, и Шуджи при этом ему уже должен. – Я думала, ты ушел за палкой, – знакомый голос вызывает у Ханмы предвкушающую дрожь. Эри приближается, останавливаясь прямо за его спиной. – И нашел, да? Собака тявкает, оставляя ноги Ханмы в покое, и семенит к хозяйке. – Эту палку мы домой не заберем, – Эри с ухмылкой садится на скамейку. Недостаточно близко, чтобы дрожь, появившаяся в пальцах, двинулась дальше, но достаточно, чтобы он почувствовал запах цветочного мыла. Она сегодня не в желтом жилете. – Ну и что это за дерьмо? – Ханма тушит сигарету и скалится, задержавшись взглядом на не менее желтом свитере с высоким горлом. – Ты типа Пикачу? – Раскритиковал мой литературный вкус, мои предпочтения в кинематографе, а теперь еще и внешний вид, – она качает головой, – ты отвратительный, Ханма Шуджи. Цветочное мыло смешивается с въедливым сигаретным дымом. У Эри в глазах вспыхивает что-то, похожее на довольное предвкушение. Ханма хочет быть уверен, что дрожь передалась и ей. – Ну а что тут делаешь ты, умудряясь выглядеть еще более жалко, чем после ливня? Шуджи склоняет голову набок, продолжает разглядывать ее – крошечную, в желтом свитере явно не по размеру. Если бы Ханма не был Ханмой, то ответил бы что-то вроде «жду друга», но друзей у него нет. Люди в его жизни все одинаковые, он не запоминает никого: лица сливаются в одно, и единственное, что остается у Ханмы после – непреодолимое ощущение скуки. Кисаки, кажется, другой. У Кисаки в организме самомнения больше, чем крови. И херни в его голове, которую Кисаки гордо называет «планами», столько, что ему приходится пиздеть беспрерывно, освобождая место для очередной замудреной, но от этого не менее долбоебской затеи. Эри не то что бы другая, просто желтая. И похожа на кошку. Ханма терпеть не может и желтый, и кошек, но при виде глаз в остром прищуре повилял бы хвостиком. И, пожалуй, укусил легонько, если бы не знал, что кошка обязательно пройдется по морде когтями. – Неужели свидание? – Эри подпирает щеку кулаком, рукав свитера ползет вниз, обнажает костлявое запястье. – Тогда точно подожду с тобой. Посмотрю, какие сучки привлекают потерявшихся кобелей. Ханма смеется, откинувшись на скамейку. Смех возникает в груди слева, выходит из горла и громким лаем разносится по парку, пугая чахлых ободранных голубей. Эри смотрит на него – довольная кошка. Ханма скользит взглядом по шее и лицу, задерживается на губах, которым, как выясняется, идет улыбка, думает о всяком: о быстрых кусачих поцелуях, цветочном мыле и том, что Кисаки точно было бы не смешно. – Учти, я буду строгим критиком, Ханма Шуджи, – она тянется ему навстречу, намеренно оставляя небольшое расстояние. Ханме нравятся игры, но желание укусить красным мигает где-то на подкорке. Ханма не может сосредоточиться ни на чем другом. Рискнуть все же стоит. Он посылает нахер когти, спрятанные в кулаке – морда у бездомного пса итак в шрамах. Они сталкиваются носами, кошка царапает его в живот. Собачьи зубы клацают, ловят только пустоту, отдающую горьковатым разочарованием. В голове голосом Кисаки мигает теперь «ну-я-же-говорил». – Дурак ты, Ханма Шуджи, – Эри не то фыркает, не то мяукает – Шуджи плохо понимает кошачий язык. – Плохой бродячий пес. В его ногу снова врезается оживший детский рисунок собаки – топчется короткими лапами, трясет большой головой и таращится не мигая. Ханме чудится в этом взгляде что-то вроде общей собачьей солидарности. Возможно, он тоже не способен налаживать контакт с кошками. Эри чешет пса между торчащими ушами и называет его «Красавчиком». Ханма не забывает сказать, что кличка дерьмо. Они по очереди бросают псу палку. – И все-таки нельзя упускать возможность переспать с драконом, если на то пошло, – в глазах Эри отражается теплый свет фонаря и совсем немного Ханма. – Ага, если ты осел из «Шрека». – То есть, ты бы отказался от самого необычного соития в своей жизни? Ханма фыркает потревоженным псом. Кто вообще использует слово «соитие»? Эри со своими дерьмовыми книжками намеревается переплюнуть Кисаки с его долбоебскими планами. – У меня не стоит на крылья и чешую. Она снова улыбается, снова довольная кошка. Ханма к собственному удовольствию все еще выхватывает себя и сверкающие зеленым искры веселья в потемневших зрачках, запоминает изгиб губ. Пес начинает тихо скулить. Ханма обещает ему, что в следующий раз зубы поймают не пустоту. Ханме думается, что Эри на вкус совсем не горькая. Он перекатывает фантомную сладость на языке. Эри набирает в грудь побольше воздуха. Ханма готовится к очередному дерьму – Лучший мультфильм. Кроме «Покемонов», конечно. Ханма хочет сказать, что не смотрит такое дерьмо. Что ему уже не пять, он не носит сандалии с носками, не размазывает сопли под носом и уж тем более не тратит время на подобное. Ханма хочет сказать, что руки у него в царапинах (не кошачьих вовсе), крови, пахнут тошнотворно «Пэл Мэллом», металлом и болью чужой-своей. Ханма хочет посмеяться: он способен ломать и калечить. Какие мультфильмы. – «Робин Гуд», – говорит он вместо этого. – А я думала, назовешь «Все псы попадают в рай». Кисаки звонит ему раз семь. Ханма делает вид, будто не замечает простреливающую прямо в бедро вибрацию мобильника. Они продолжают разговаривать. Нелепый пес (НеКрасавчик) даже дает Ханме себя погладить. Эри показывает секретное место между ушами, от которых нелепый пес (может быть, с определенного ракурса и Красавчик) энергично размахивает хвостом и в этот раз смотрит на Шуджи почти с благодарностью. Они сталкиваются пальцами одновременно. Эри не отдергивает руку, только прищуривается посреди монолога о художественных приемах в «Робин Гуде». Эри теплая (оттого и желтая). Ханма позволяет себе украсть это тепло. Тетта выплывает из темноты прямо на пятачок света, корчит донельзя недовольное ебало и сжимает в руках телефон. Эри изучает его. Ханма уже знает этот взгляд. – Ну и вкус у тебя, – уголок ее губ дергается. – На свои шмотки посмотри. Они ухмыляются, снова одновременно. Возможно, у кошек и собак есть что-то общее. – Что за хуйня? – лицо у Кисаки скукоживается еще больше. – Бери телефон хотя бы один раз из десяти. – Я путаю, на какие кнопки нажимать, – Ханма лениво потягивается. Кисаки фыркает. Оба понимают, что это пиздеж. Эри встает со скамейки, надевает поводок на Красавчика и мягко подходит к Кисаки. Ханма замечает, как он вздергивает голову в попытке выиграть себе пару лишних миллиметров роста. – Следите лучше за своим псом, – она понижает голос, говорит проникновенно и дружески. Ханма хочет достать злосчастный мобильник из кармана: выражение лица Тетты так и просится быть сфотографированным. Что-то среднее между охуеванием и легким испугом. – Пока-пока, Ханма Шуджи, – Эри теряет интерес к Кисаки, оборачивается к нему, дарит последнюю за сегодня улыбку. Ханма украл бы себе и ее. Он провожает взглядом желтый свитер и высокий хвост волос, пока их не съедает уличная темнота, чувствует легкое разочарование и фантомный запах цветов. Кисаки рядом многозначительно молчит. Ханма уверен: в следующий раз собачьи зубы вцепятся не в пустоту. Ханма уверен: Эри на вкус сладкая. – Ну и что это за хуйня? – Кисаки прокашливается. – Кто разберет этих кошек.