семь ночей

Дождь настойчиво барабанит по асфальту и по мокрому насквозь капюшону. Ханма идет прямо по лужам, не разбирая дороги. Идея поесть рамена в круглосуточном магазине с самого начала отдавала идиотией, но теперь, когда вода затекла ему, кажется, даже в трусы, Ханма убеждается окончательно: он, во-первых, долбоеб; во-вторых, что-то все-таки есть в советах Кисаки по поводу покупки зонта. Тем не менее, признаваться в этом самому Кисаки Шуджи не собирается – его коротконогий недодруг, перезнакомый итак 24/7 носит на лице выражение «ну-я-же-говорил». Автоматические двери открываются почти бесшумно, впуская его вместе с сырым воздухом. В магазине пусто (кто бы сомневался), только за стойкой, уткнувшись в книгу, сидит кассир. Ханма видит высокий хвост густых волос и форменную желтую жилетку, когда подходит с двумя пачками рамена. За ним, точно за уличным псом, тянется цепочка мокрых отпечатков. Книга, обложкой вниз, кладется на прилавок. Он успевает заметить чьи-то нарисованные острые уши, пышную грудь и, кажется, непропорциональный пресс перед тем, как встретиться глазами с девушкой. Она оказывается ненамного младше него и смотрит на Ханму именно так, как можно смотреть на человека, пришедшего в ночной ливень за быстрорастворимой лапшой – как на конченного придурка. Ханма в ответ ухмыляется с фирменным прищуром. – С вас восемьсот йен. – Пачку «Пэлл Мэлл», – он лезет в карман. Деньги влажные и неприятно липнут к рукам, Ханма изо всех сил старается не порвать купюры. Не очень вовремя вспоминается, что помимо зонта, Кисаки несколько раз говорил ему купить кошелек. Кассирша скептично приподнимает бровь, в молчании наблюдая за ним и его карманной возней. Она примерно одного роста с Теттой. Ханма выхватывает взглядом сначала девичий затылок, а затем костлявые запястья, когда она отдает ему сигареты и сдачу. – Не набирайте чайник полностью, он любит плеваться в людей. Ханма уверен, если бы здесь был Кисаки, он сказал бы, не обращаясь ни к кому конкретно, что-то вроде «ты тоже». Шуджи наливает кипяток, пару капель попадают на бывшие когда-то белыми кеды, и садится на стул. Ханма все еще мокрый, но теперь ко всему прочему чувствующий озноб, гипнотизирует бумажный стакан с горячей лапшой. Зубы стучат, пальцы нервно отбивают одну из попсовых песен, которые в последнее время любит слушать Кисаки – Ханма их терпеть не может именно за это: за то, что слушает всю эту порнографичную какофонию Кисаки, а застревает она почему-то именно в голове у Ханмы. Внезапно ему на плечи опускается что-то. Он, подчиняясь рефлексам, почти выбрасывает кулак вперед. Быстро повернувшись, Ханма натыкается на чужие кукольные глаза, распахнутые в немом удивлении, после чего понимает: кажется, он собирался устроить пиздиловку с разноцветным полотенцем и кассиршей, едва достающей ему до груди. – Вы похожи на мокрую псину, – девушка хлопает ресницами, а когда не получает ответа, добавляет, – не хотела обидеть. По ее тону Ханма понимает, что как раз хотела, но мокрая псина это, пожалуй, даже ласково, по-домашнему, пожалуй. Ханма не строит иллюзий о том, как сейчас выглядит. – А ты, что, любишь собак? – Шуджи хрипит, с трудом выталкивая наружу слова. – Не люблю убирать за ними, – ее выразительный взгляд скользит ему за спину. Ханма примерно представляет, что она там видит: следы его кед, а под стулом – небольшую лужицу воды. – Сними толстовку. Шуджи привык переходить сразу к делу, но, видимо, вода попала ему не только в штаны и за шиворот, а еще и в черепную коробку, отчего его теперь коротит: она предложила ему что… Он таращится на ее лицо слишком долго, вызывая недовольный вздох. – Я выжму ее и повешу сушиться рядом с обогревателем. Ханма, все еще несколько заторможенный, тащит кофту, вцепившись за край. Тяжелая и пахнущая влагой, она с большой неохотой поддается, безвольно оседая на руках вытащенным на берег озерным чудовищем. Девчонка выжимает остатки воды в ведро с торчащей шваброй, а потом возвращается за прилавок. Ханма наблюдает за тем, как она копошится, очевидно, в попытках пристроить толстовку на небольшом обогревателе. Рамен, ради которого все это затевалось, заварился, но Ханма продолжает сидеть. Кассирша, в отличие от него, теряет интерес и возвращается к книге. Да, Ханме не показалось, на обложке, действительно, стоит чувак со смешным прессом. – Твое имя? Она поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. – Написано на бейдже. Ханма ощущает себя дураком. – Он перевернут. – В точку, «преступление и наказание», – девушка подается чуть вперед, одаривая его ядовитой улыбкой. Ханма ощущает себя теперь не только дураком, но и тем самым псом, у которого из-под носа пытаются утащить кусок мяса. Интерес вспыхивает где-то в желудке и, стремительно поднимаясь вверх, опаляет внутренности. Ханму больше не знобит. Он встает. Чужие кукольные глаза все так же крепко вгрызаются в его лицо. В голове возникают ассоциации с кошками, готовящимися к прыжку. Девчонка не отводит взгляд даже тогда, когда он подходит к прилавку и подцепляет пальцами бейдж. Там, неряшливо и крупно, написано «Эри». Фамилию разобрать не получается – иероглифы налезают друг друга и выглядят не читаемо. – Эри, – он пробует имя на вкус, пытается катать на языке, как леденец, но оно упрямится, застревает где-то в горле, отдает горечью. Ханма ухмыляется только шире. – Может, теперь представишься, «преступление и наказание». Ханма, на самом деле, не против того, чтобы она продолжала называть его так. Он задумывается, пытаясь решить, что будет интереснее. – Предлагаю отгадать. На девичьем лице отражается удивление, тут же сменяемое улыбкой. Не такой ядовитой, как прошлая, но Ханма уверен: приблизься достаточно – останется ожог. – Разве у бездомных песиков есть клички? Глаза Ханмы сужаются. Он бы завыл прямо тут от гремучей смеси досады и удовольствия, мгновенно разносящейся по крови. Интерес, множась, вспыхивает яркими звездочками под веками. Кончики пальцев почти горят. – Ханма Шуджи. Эри продолжает держать в руках книгу с дурацкой обложкой. – Ханма Шуджи, – повторяет она. Собственное имя кажется ему чужим – звучит слишком мягко и почти интимно. – Тебе подходит. Он приносит остывший и полностью разбухший рамен к кассе, ставит его рядом с острым девичьим локтем и сгибается, чтобы было удобнее есть. Эри тактично замечает, что лапша выглядит, как дерьмо. Ханма кивает в сторону книжной обложки – «не дерьмовее этого». Она отвечает шумным вздохом возмущения, а потом вместо чтения принимается разглядывать его татуировки. Плавно скользит по чернильным линиям, у Ханмы мурашки царапают затылок. Он, ногтями расчесывая ссадины на костяшках, сваливает это на озноб, которого уже несколько минут точно не чувствует. – Ханма Шуджи, – Эри наклоняется ближе, к запаху ночной сырости примешивается сладкая жевательная резинка, – что скажешь о «Покемонах», раз мой литературный вкус ты раскритиковал? Ханма ухмыляется: – То еще дерьмо. Они смотрят «Покемонов», пока дождь не стихает. Ханма съедает вторую пачку рамена, больше половины отдавая ей – «он сырный, а это, знаешь, то еще дерьмо». Эри молча подцепляет лапшу палочками и посылает ему еще один изучающий взгляд. Ханме снова мерещатся кошки. Ханма не говорит «пока» или «еще увидимся», когда выходит в промозглые рассветные сумерки. Он шагает по лужам, не разбирая дороги. Толстовка почти сухая, по крайней мере, к коже липнут только манжеты – это пустяки. И ему почему-то так хорошо, лапша согревает желудок, восемь эпизодов «Покемонов» – предположительно, сердце. И он бы завыл, но вместо этого тихо насвистывает ту самую попсовую мелодию. Бездомному псу бросили кость.