Охрененный

Когда уезжал – еще был маленький душный офис в какой-то мансарде, и семь человек с пиццами и энергетиками, переругивающиеся между собой на программистском. Когда уезжал – была мечта, и надежда, и стремление, но тогда все было зыбко, ненадежно, казалось, вот взлетит – и обожжет крылья, упадет, как Икар. Не упал. Солнечные ветра подхватили и вознесли на вершину Олимпа. Вернулся – и его встретила башня из стали и стекла, уносящаяся ввысь, подпирающая небеса. Здесь еще явно шла стройка внутренние помещения не были отделаны до конца, лифт унес их наверх, туда, где из огромных, по всю стену окон открывалась панорама на Лахту и залив. – Тысячи ночных огней, прямо как звезды, да? – подошел Сережа к окну, одной рукой придерживая бутылку шампанского, другой взяв его за руку. Красивый-красивый, с чуть покрасневшими от выпивки щеками, с блестящими влюбленными глазами. Олег его таким обожал, радостным, счастливым, наполненным надеждой, будто светящимся изнутри. Возвращался к нему каждый раз, как в родную гавань, сам этой надеждой проникался, оторваться от синих-синих глаз не мог, всеми конечностями с ним хотелось переплестись, одним воздухом дышать. – Как звезды, – завороженно ответил Олег, не отрывая взгляда от сережиного лица, подсвеченного тусклым светом ночника и отблесками огней Питера. Ему не нужен был повод, чтобы потянуться вперед, коснуться губами, увлечь в жадный, страстный поцелуй. На языке отдавалась кислинка шампанского, которое пил Сережа, и немного – вишневой гигиенички, а под ним – все такой же знакомый еще со школьной скамьи вкус. Тогда два старшеклассника, сбежав с химии, целовались на школьном чердаке, и Олег влюблялся в первый раз, и за последние десять лет этот вкус не разлюбил, просто не мог разлюбить, как не мог он разлюбить и Сережу, такого же прекрасного, такого же желанного, от которого крышу сносило, а сердце в груди стучало гулко, каждый удар в ребрах отдавался. Вкус Сережи, запах Сережи, волосы Сережи под пальцами, крепкое тело, сейчас льнущее к нему, тоже не желающее хоть на миг оторваться. Любить его, целовать, обожать, всего занежить, восторгаться им, как античным божеством – так просто, так естественно. Разорвать поцелуй – только затем, чтобы скользнуть губами по шее, царапнуть зубами над ключицей, обнажившейся в широком вороте футболке, упиваться рваным, с еле слышным подвыванием, дыханием. Бедром Олег уже чувствовал, как крепнет, наливается под тонкими домашними штанами член Сережи, не задумываясь даже, развернул его так, чтобы тот мог упереться спиной в бронированное стекло окна, опустился сам на колени, отобрал и поставил на пол полупустую бутылку. Вот так, при взгляде снизу вверх, Сережа был охрененно, потрясающе красив, встрепанный, тяжело дышащий, с раскрасневшимися в слабом свете ночника щеками, прекрасное божество на фоне залива. Век бы этому божеству поклоняться. А сейчас можно было обхватить его пальцами за бедра, проникнуть ладонями под футболку, поглаживая напрягшийся живот, провести носом по краю резинки, чувствуя, как упирается в подбородок тяжелый член. И делать почти ничего не надо было, даже таких простых поглаживаний достаточно было, чтобы Сережа задрожал в его руках, чувственный, открытый, потрясающий. – Видел бы ты, какой ты красивый, король мира в своей башне, вот тут, на самой вершине, такой же охуенный, у меня колени сами подгибаются, когда тебя таким вижу, – пробормотал Олег, потянув вниз штаны вместе с бельем, высвобождая член, провел пальцами от корня до самого кончика, вырывая несдержанный вздох. – Кто из нас самый красивый еще, Волчик, тебе и делать ничего не надо, сам кончу, на тебя такого глядя, – ответил Сережа, поглаживая его за ушами, легонько царапая ногтями череп, от чего Олегу аж заурчать хотелось. Но вместо этого он вытащил язык и провел на пробу по головке, как леденец облизал, самый вкусный, замечательный леденец, и не менее замечательный сдавленный стон Сережи, отчаянно сцепившего зубы в попытке не кричать слишком громко. Не надо было, все равно на этаже они были одни, все рабочие давно разошлись, это был дом, только их дом, наконец-то не надо было сдерживаться, можно было стонать, кричать, жмуриться от удовольствия, наконец-то они были только вдвоем. Член на языке был тяжелый, бархатистый, такой горячий, Олег пропустил его осторожно за щеку, обвел языком венку, щурился блаженно, вслушиваясь в хвалебные речи Сережи, какой же Олег замечательный, чуткий, заботливый, как теплый у него рот, как красиво он смотрится у ног Сережи. Давно не практиковался, не на бананах же было тренироваться в далекой Сирии, и сейчас чуть не закашлялся, пропустив член чуть глубже, дернулся, но вовремя отстранился, выпустил головку изо рта, покраснел, чувствуя, как сползает из уголка рта смесь слюны и предэякулянта, и тут же поплыл, когда почувствовал аккуратно стирающие ее пальцы Сережи. Их тоже хотелось внутрь – пальцы, член, все, что угодно, лишь бы Сережа, смотрел на него влюбленным, расплывающимся взглядом, никак налюбоваться не мог. Подхватил еще раз губами головку, аккуратно начал насаживаться, теперь уже осторожнее, плавнее, положил ладонь Сережи себе на макушку, мол, помоги, хочу, чтобы насадил, хочу до конца тебя чувствовать, чтобы завтра горло саднило, чтобы все о тебе напоминало, хочу твоим до каждой клетки тела, до последней капли крови быть. Горло и впрямь с непривычки сжималось-разжималось резко, дышать было сложно, и потому перед глазами темнело, но от этого было только лучше, мир становился плавно-тягучим, от каждого толчка сердца, от малейшей дрожи члена в глотке по телу проходили искры. Сережа знал его, слишком хорошо знал, придерживал за волосы, то помогая насадиться, то отодвигая, давая втянуть резко носом воздух, и даже так было хорошо, ноздри наполнял запах Сережи, рот наполнялся его вкусом, синие глаза не отрывались от карих, а уши заполняла-заполняла-заполняла литания, какой же его волчок замечательный, послушный, талантливый, как хорошо принимает, как Сережа его сильно любит. В груди ворочалось, разбухало это охрененное чувство, у самого стояло так, что хоть гвозди забивай. Сережа провел рукой по горлу, сжал чуток, чувствуя, как подрагивает гортань, когда он вбивается все глубже и глубже, и Олег аж заскулил, и впрямь как дикий зверь, от остро прошившего удовольствия, подался вперед, ну сделай так еще, ну сожми, ну пожалуйста, так хочу, чтобы сжал, чтобы на грани, чтобы задыхался почти. Так хорошооооо… Сережа прошептал, что сейчас кончит, и Олег отстранился, оставив во рту только головку, сглотнул торопливо, когда на язык попала густая, горьковато-соленая жидкость. Его совсем размазало, в голове стоял медовый, тягучий туман, по телу проходили мурашки, а от возбуждения даже малейшее прикосновение отзывалось резкой, острой вспышкой. Сережа сполз спиной по стеклянной поверхности, расставил свои длинные ноги по обе стороны от Олега, потянулся вперед, целуя его, вылизывая рот, собирая остатки спермы, одной рукой расстегнул его джинсы и сразу же сжал, огладил напряженно стоящий член, так правильно, так сладко. Так хорошо его знал. Провел пальцами по обрезанной головке, взял в кольцо, и Олег не выдержал, застонал глухо, тут же кончая, ему же совсем немного надо было, все время был на грани. Сережа все наглаживал и наглаживал, выжимая досуха, до последней капли, так, что аж прошибало дрожью, а потом облизал собственные пальцы и тут же прижался губами к губам Олега, чтобы тот еще и свой вкус почувствовал. – Хорошо? – лениво спросил Сережа, обхватив его торс коленями, мягко прикусывая вдоль линии челюсти, давая прийти в себя. – Просто охрененно, – прохрипел Олег. Горло сорвал, конечно, но это были такие мелочи. Сережа урчал довольно, прижимался к нему, теплый, домашний, разнеженный, на все том же прекрасном фоне ночного залива, где они были на вершине мира, одни, любящие и любимые, и это правда было охрененно.