Охрененный

Когда Олег был там, надо было быть собранным, жестким, контролировать окружение, следить за сослуживцами, отдавать приказы и ни на миг не терять бдительности. Когда же он был здесь, с Сережей… тут можно было расслабиться. Отдыхать, отсыпаться, зарывшись носом в шелковистые, пахнущие ромашкой волосы, укладывать голову на колени, когда они вечером смотрели «Гарри Поттера» – уговорил наконец посмотреть – и щуриться довольно, когда в короткие волосы зарывались сильные чуткие пальцы программиста, привыкшего барабанить по клавишам. Готовить паприкаш и шарлотку, заваривать травяной чай вместо энергетиков, и просто наслаждаться миром и покоем. Позволить себе быть мягким, домашним, доверчивым. Здесь был дом. Здесь было безопасно. Здесь был Сережа, теплый, мягкий, любящий, с которым можно было расслабиться. Отпустить. Позволить себе просто чувствовать. А когда расслабиться и переключиться полностью становилось слишком сложно, Сережа мог помочь. Радикально и… нет, не жестко. Хотя и жестко иногда тоже. Но всегда – очень приятно. Олег не видел, что происходит вокруг – глаза затягивала широкая атласная полоса. И не слышал тоже – уши закрывали звукоподавляющие наушники. Он мог лишь подчиняться чуть прохладным рукам, укладывающим тело в нужную позу, вниз лицом на мягкую, как пушистое облако, кровать. На бедро легла рука, потянула, и Олег понятливо чуть приподнялся, позволяя подложить под таз подушку. В голове сразу зашумело приятно, внизу живота потяжелело, тело уже предвкушало, что значит эта поза. Он и руки покорно позволил сложить перед головой, не дернулся даже, когда на запястьях мягко сомкнулись обитые изнутри мехом наручники. В теле уже зарождались противоречивые сигналы, прошлый опыт противился ограничению подвижности, но тут руки мягко прошлись по предплечьям, огладили запястья, провели по кистям до кончиков пальцев, а загривка также нежно, неторопливо коснулись теплые губы, и Олег выдохнул, расслабился. Тут не было врага, только Сережа, который любил его, который хотел сделать хорошо. Адреналин в теле все еще бурлил, но в животе уже сворачивалось пружиной предвкушение. Хотелось подставиться под эти руки, продлить ощущения. Губы на загривке сменил теплый, влажный язык, прошелся по позвоночнику вниз, оставляя за собой приятно холодящий след, и Олег выдохнул, подавляя невольную дрожь. Еще только начали, а он уже так завелся. Темнота и тишина заставляли обостриться остальные чувства, по малейшему изменению давления, по легчайшему дуновенью воздуха догадываться, где сейчас был Сережа. Когда прохладные руки легли на бедра, Олег закусил губу и заставил себя не напрягаться, послушно передвинуть ноги, но когда под коленями почувствовал прохладу металла, не смог удержаться от судорожного вздоха. Гребаная распорка, ноги даже не сдвинуть будет… адреналин снова выбросился в кровь, заставляя сердце биться чаще, а дыханье участиться, и вместе с ним пришло резкое, волной проходящее по телу возбуждение. Абсолютная беспомощность и абсолютная же открытость. Все то, что нельзя было там, и было можно здесь. Олег сдался, подчиняясь, позволяя сковать себя, чувствуя, как расплывается по лицу, по шее, плечам удушливый румянец стыда, это как же он выглядит сейчас, распятый, с широко разведенными ногами, весь обнаженный, не закроешься, не убежишь… и не хочется. Совсем-совсем не хочется. А хочется, чтобы еще касался, чтобы ярче, чтобы сильнее, чтобы мир, лишенный звуков и света, оказался расцвечен ощущениями тела. Чтобы адреналин взрывался в крови, заставляя задыхаться от возбуждения. – Цвет, Волчик? – вдруг ожили наушники, разрывая тишину вкрадчивым голосом Сережи, и честно, от этого голоса возбуждение только крепло. – Зеленый, – пробормотал он, сам не зная, насколько громко говорит, не слыша свой ответ, лишь чувствуя, как сокращаются голосовые связки. Наверное, достаточно громко, чтобы Сережа услышал, потому что в ответ ему на бока легли, оглаживая, руки, а поясницу, поближе к копчику, обожгло чужое дыханье. Олег подрагивал, почувствовал прикосновение теплого, мягкого языка, сжимал-разжимал беспомощно пальцы, когда губы скользнули по такой чувствительной сейчас коже, и не смог сдержать вскрика, когда на самом верху ягодицы сжались зубы. Место укуса тут же зализал нежный язык, но Олег не обманывался, Сережа только начал, и он лишь мог лежать вот так, в темноте, в тишине, не в состоянии пошевелиться, абсолютно беспомощный, не зная, куда придется следующий укус, следующий поцелуй. И от этой беспомощности захватывало дух, адреналин бил по нервам, а от возбуждения потряхивало. Хотелось больше, ярче, острее. Олег выгибался, подставлялся под прижимающие к постели руки, под теплые губы, под резкие вспышки боли от сжавших кожу клычков. Пониже спины прошлись влажные, чуть холодные от смазки пальцы, обвели края ануса, и Олег, хоть и не мог подставиться, даже пошевелиться толком не мог, все равно простонал просяще, постарался выгнуться навстречу и блаженно вздохнул, когда почувствовал, как палец входит в него. Он любил, так любил сережины пальцы, обожал чувствовать их в себе, чуткие, длинные, поглаживающие изнутри, знающие, куда и как нажать так, чтобы только и можно было, что дрожать от удовольствия. Один, два… ну куда, зачем? Ему было так хорошо. Да и двух было бы маловато для растяжки… о-о-ох! Олег не мог слышать собственный протяжный стон, только чувствовать, как вибрирует горло, когда мышцы раздвинулись, пропуская в себя кончик вибропробки. Небольшой, но кончиком упирающейся прямо в простату, так, чтобы будоражить, но чуть-чуть не доставать. Так жестоко, и так сладко. – Хорошо, милый мой? – снова раздался в наушниках мурлыкающий голос Сережи, и Олег, слепой, оглохший, не мог не попытаться догадаться, где же тот был, повернуть голову, хоть как-то стать ближе. – Очень хорошо, зеленый, Сережа, зеленый, пожалуйста, еще, – с трудом проговорил он. Ответа, конечно, не последовало, но загривка снова коснулись сначала нежные губы, а потом и острые зубы, и Олег расслабился блаженно. Рано, как оказалось, потому что вслед за зализавшим кожу языком его коснулось что-то холодное, очень холодное, буквально ледяное. Буквально? Лед это и был, льдинка, которую Сережа положил на язык и теперь чередовал укусы, обжигающий лед и нежность поцелуев. Олег не знал, где следующий раз почувствует прикосновение, каким оно будет, мог лишь дрожать от захлестнувшего его адреналина и принимать все покорно, полностью сдавшись, отдаваясь ощущениям, не в силах сосредоточиться больше ни на чем. Вибропробка в заднице, казалось, пульсировала в неровном, таком же непредсказуемом темпе, стояло так, что хоть гвозди забивать можно было, но крепкие руки Сережи не давали даже потереться о подушку. Он сам не знал, какие звуки сейчас производит его глотка, догадывался лишь, что разобрать что-то в этих всхлипах и стонах сложно, но все равно повторял, как заведенный, и «Сережа», и «пожалуйста», и «еще». Сережа обвел пальцем натянувшуюся кожу вокруг пробки, потянул за стоппер, провернул, и Олег чуть не взвыл. Ему отчаянно нужно было больше. Сережа, кажется, заметил это, сжалился над ним, потянул пробку несколько раз туда-сюда, останавливая на самой широкой части, затем вытянул до конца и наконец-то на смену ей пришел горячий, тяжелый член. От контраста этого тепла и все таких же холодных ото льда пальцев, сжавших его за бока, Олег плавился, мычал, пытался безуспешно подмахивать. Весь мир так сузился, сжался до ходящего в нем члена, до кожи, которой касался Сережа, до то и дело расцветающим по плечам и шее цветкам укусов, и из Олега как будто стержень какой-то вытащили. Он уже не мог даже пальцем пошевелить, даже пытаться догадаться, где может быть Сережа, в голову как будто набили сладкую вату, все заволакивающую, липкую, но такую вкусную, когда делишь ее на двоих, и тело уже было такое легкое-легкое, по нему прокатывалось волнами удовольствие, и Олег покачивался на этих волнах, совершенно расслабившись. Собственный оргазм пришел и раскрасил темноту под веками яркими вспышками, а уши заложило, но Олег мог лишь блаженно улыбаться. Тело было слишком чувствительно, выгибалось судорожно от каждого толчка, но и на это было плевать, ему было хорошо, так хорошо, Сережа его так правильно брал, и даже когда вышел и на ягодицы пролилось теплое, густое, Олег мог лишь мягко вздохнуть, даже не замечая, что повязка на глазах промокла от слез. – Молодец, любимый мой, так хорошо справился, такой отзывчивый, такой доверчивый, – ворковал Сережа ему в наушнике, и на душе сладостно отзывалось, что справился, что хороший, самый лучший, самый послушный. Он все еще плыл на этих волнах, наконец-то полностью расслабившись, поворачивался покорно, когда сережины руки стянули аккуратно с головы наушники и на него разом хлынул поток звуков, шелест простыни, сережино дыханье у самого уха, тихий гул кондиционера, и где-то там, далеко, шум Питера. – Сейчас развяжу тебя, а потом выключу свет и сниму повязку на глаза, хорошо? – голос у Сережи был такой же мягкий, нежный, и Олег угукнул не раздумывая, он бы сейчас на что угодно согласился, только бы и дальше слышать этот голос, такой прекрасный, такой родной. Сережа распутывал застежки на распорке и наручниках, вытирал его, перекладывал поудобнее, даже в одеяло укутал, все не переставая рассказывать, какой же Олег у него замечательный и как он им гордится. Понадобилось еще какое-то время, чтобы он вышел из этого состояния «сахарной ваты» и смог наконец и сам реагировать, потянуться, прижать Сережу к себе уже осознанно. В спальне все еще царил полумрак, чтобы дать глазам Олега время привыкнуть, и он мимолетом пожалел, что не может видеть всей красоты ярко-рыжих волос, но и так тоже было неплохо. – Хорошо все? – спросил Сережа чуть взволнованно. Как будто Олегу могло что-то не понравиться. – Просто замечательно, – улыбнулся он, целуя кончик острого носа. А ведь и правда. Все у них было замечательно.