Я скучаю

      Европейская тюрьма для эсперов «Мерсо». Самая охраняемая, самая защищаемая, огражденная от внешнего мира толстыми стенами из металла, не подвергающегося воздействию способностей, неприступная, неизвестно где находящаяся и... Бесконечно скучная!       — А-а-а, я так устал! — Дазай рухнул с постели на пол своей парящей в воздухе камеры, раскинув руки в стороны.       — Ты буквально ничего не делал, чтобы устать, — хмыкнул Федор, перелистнув очередную страницу книги, которую читал, закинув ногу на ногу. — Ты собрал в себе буквально все грехи человечества. Леность, чревоугодие, алчность, гордыня...       — Гордыни и тебе не занимать, — Осаму пренебрежительно махнул рукой, прикрывая глаза. — Собираешься избавить людей от «греха», а сам-то?       — А сам я... готов принять эту жертву.       Достоевский захлопнул книгу и отложил ее в стопку к другим, откидываясь на подушку. Он читал ее уже в пятидесятый раз, и не согласиться с Дазаем было ужасно сложно — в «Мерсо» было неимоверно скучно. Эту бесконечную густую скуку разбавляли лишь разговоры, игры и новости из внешнего мира. Федор не был любителем выступать на передовой, он всегда держался в тени, но даже закулисное уничтожение Моби Дика на воле было интереснее ликвидации Небесного Казино в изолированном парящем кубе.       — Это место ужасно, — сказал Осаму, тяжело вздыхая, — ни писем, ни передачек... Хуже любой другой тюрьмы, хотя кормят неплохо.       — Еда здесь отвратительна, — буркнул Достоевский, подкладывая руки под голову.       — Ну не скажи. По пятницам подают моих любимых крабов!       — Ненавижу крабов.       Дазай тихо засмеялся, видя в этом иронию, но быстро замолчал — даже на смех не было сил. Каждую секунду своего времяпровождения он был обязан контролировать свое сердцебиение так, чтобы не давать системе безопасности что-то заподозрить, но одновременно с тем — передавать Анго сообщения. «Федор пока спокоен. Думаю, все пойдет слегка не по плану. Готовьте сигнальный огонь, есть вероятность наихудшего исхода». Мера, конечно крайняя... но сейчас любой их шаг — сплошные крайние меры. Ацуши, Ацуши, «Ацуши», — его сердце на автомате передало чужое имя, будто так и было задумано.       — Эй, угадаешь число, о котором я думаю? — Осаму с интересом посмотрел в сторону камеры Достоевского, который смерил его прищуренным взглядом.       — М-м-м... Шестьдесят девять? — усмехнулся Федор, и Дазай энергично закивал, гаденько ухмыляясь. — Так в твоем списке грехов еще и похоть? И почему я не удивлен...       — О, нет, что ты. В моем случае это добродетель чистой, светлой и возвышенной любви, — Осаму приложил ладонь к сердцу, прикрывая глаза и всем своим видом показывая, какое тепло в груди вызывает у него это прекрасное чувство.       — Со своими грязными мыслями ты явно далек от агапэ.       — Может, это и не агапэ, — сказал Дазай, приподнимаясь и усаживаясь, скрестив ноги, — но это и не эрос. А вообще, я не люблю использовать старые понятия. Сколько им веков, двадцать?       — Как бы то ни было, даже понятие «любовь» слишком сильное для того, что ты чувствуешь по отношению к официантке, которой готов разрушить жизнь, лишь бы она была с тобой.       — А кто говорил об официантке?       Федор открыл глаза и сел на краю постели, сжимая пальцы обеих рук в замок — этот пустой разговор становился интересным. Он знал о многих слабостях Осаму в целом и людей в общем, но кто бы мог подумать, что найдется в этом заключении что-то, что можно будет использовать. Так странно и волнительно было узнавать о чужих уязвимостях, ведь он думал, что ему все уже давно известно.       — Ох, так официантка — это людус? — Достоевский продолжал сыпать древнегреческими словами с дьявольской улыбкой, и это бы раздражало, если бы не забавляло так сильно.       — Я знаю, о чем ты думаешь. Не сработает, — Дазай покачал головой, весело улыбаясь. — Мой объект воздыхания не твоего уровня, дорогуша. Он тебе не по зубам.       — Звучит так, будто ты хочешь бросить мне вызов.       — Хе-хе-хе.       — Ха-ха-ха...       Этот бесконечный обмен любезностями мог бы надоесть, но только не этим двоим — вглядывающимся в лицо оппонента, считывающим язык тела, мимику, практически читая таким образом мысли. Каждый из них был открытой книгой, меж строк которой была спрятана тайна, но шифр, под печатью которого она скрывалась, был слишком сложен. Даже для таких великих умов.       — Нет силы могущественнее любви, — начал Федор, покусывая кутикулу большого пальца, — но нет и слабости сильнее.       — Мне нечего скрывать и нечего терять, — Осаму взмахнул рукой в неопределенном жесте. — Мое сердце принадлежало и принадлежит Ацуши-куну, и никакая возможность совместного суицида с официанткой это не изменит.       Слегка расширившиеся глаза, увеличившиеся зрачки... Даже с такого расстояния можно было увидеть, что Достоевский был удивлен такому откровению. Что поражало его еще сильнее — отношения Дазая и тигра-оборотня держались в настолько строжайшей тайне, что даже он понятия о них не имел. Либо же...       — Тяжело, наверное, скрывать свою любовь? — сделал предположение Достоевский, надеясь хоть немного ранить.       — Нисколько, — но ранить не удалось. — Мы встречаемся со времен трехстороннего конфликта.       Осаму испытывал почти садистское наслаждение от едва видимых внутренних терзаний Федора, который не просто не разглядел его отношений до начала «Каннибализма» — он не смог использовать их себе во благо. Приятно, когда перед глазами врага пролетают упущенные возможности и нераскрытые тайны, о существовании которых тот вообще не подозревал.       — Интересно...       Достоевский мог бы использовать новую информацию сейчас, в пылу битвы, но, раз Дазай выдал все сам, раскрыв все свои карты с тузом червей во главе, значит он того и ждал. Либо же давление на чужую привязанность теперь не сыграет никакой роли, и...       — И почему же ты решил со мной этим поделиться? — спросил Федор, даже не надеясь на правдивый ответ, но Осаму в очередной раз его удивил:       — Я скучаю! — эмоционально вскинув руки и откинувшись спиной на край кровати. — Я скучаю безмерно, безумно, а поделиться этим я могу разве что с тобой, да с охраной, которая за нами следит двадцать четыре на семь! Знаешь, как тяжело, когда спустя много лет начинаешь жить регулярной и страстной половой жизнью, а потом это все кончается в один миг?       — Эм...       — И все по твоей вине! И мне даже не стыдно высказывать тебе претензии. — Дазай скривился, облокачиваясь о постель. — Здесь я даже не могу удовлетворить себя, думая о возлюбленном. Это такая мука! Я, конечно, человек бесстыдный и широких взглядов, но не настолько, чтобы заниматься эксгибиционизмом!..       — Ох, избавь меня от этого... — Достоевский прикрыл лицо рукой, хмурясь.       — А что? Смущаешься? Или гомосексуальность у тебя тоже в разряде грехов?       — Поверь, меня не трогает ни твой каминг-аут, ни твои сексуальные фантазии. Человеческое тело суть храм живущего в нем Святого Духа*...       — Если мое тело — храм, то я волен прославлять в нем Бога по собственной вере, — ответил Дазай с ухмылкой. — Если Бог купил дорогою ценой мои тело и душу, разве я не могу считать себя самой дорогой проституткой сути Божии?       — ...Ты ужасно коверкаешь Библию, — Федор скривился, скрестив руки на груди.       — А ты нет? — ядовито улыбнулся Дазай, непрозрачно намекая, что понятия об очищении грешников Достоевский переиначил на свой лад так же, как он сам смотрит на библейский блуд. — Проблема людей не в том, что они переосмысливают Священные Писания, а в том, что притчи они видят, как руководство по использованию. Чего только стоит девятнадцатая глава Бытия...       — Дочери Лота стремились продолжить род отца в безвыходной ситуации, — Достоевский нахмурился, вовлекшись в разговор на свою любвеобильную тему — религиозную.       — То есть ты оправдываешь малодушие, инцест и пьянство?       — Моавитяне и Аммонитяне стали врагами Израиля, — подчеркнул Федор, будто говоря, что оправдания событиям девятнадцатой главы нет, хотя они имели свой вес, однако Осаму взял в дискуссии верх:       — То есть Бог позволил Лоту и его дочерям спастись, лишь бы стравить людей меж собой? — Он замолчал, будто ставя точку в обсуждении, не желая продолжать этот фарс. — Спорить о заветах Библии можно до бесконечности, но... мне это не интересно. Гораздо интереснее то, что же предпримет Камуи при встрече со светом моей жизни.       — Уж не обижайся, если Тигр потерпит сокрушительное поражение и падет в огне Содома.       — Не волнуйся, у меня есть знакомый Дракон в Гоморре.       Они вновь обменялись обольстительно дьявольскими ухмылками и перекинулись ставшими такими привычными, но такими бесящими посмеиваниями, не позволяя друг другу расслабиться.

***

      — ...Вот все данные, которыми я располагаю, — голос Анго звучал будто из-под толщи воды, но Ацуши и этого было достаточно.       Подробный отчет о действиях Ищеек, падение Небесного Казино, смерть Сигмы, который был чрезвычайно нужен, чтобы хотя бы попробовать наладить контакт с Ищейками... Вывод отчета был один: они не справились; этот бой был проигран. Как бы Накаджима ни боролся, как бы ни тянулся, ни сопереживал... «Я до самого конца так и не понял, зачем появился на свет...» Если бы было больше времени, если бы ситуация не была такой критической, Ацуши постарался бы всеми силами помочь Сигме. Человеку без будущего и без прошлого. Помог бы осознать свою ценность, даже в отрыве от грязных планов Достоевского и «Смерти небожителей» в целом. Если бы...       — И еще, кхм, — Сакагучи протянул в сторону Накаджимы пару листов. — Дазай передал послание лично тебе. Он не говорил об этом, но... это точно не предназначалось для моих глаз. Извини.       Ацуши принял листы бумаги и забегал глазами по строчкам.       «Ацуши... Мое сердце принадлежало и будет принадлежать Ацуши-куну... Я скучаю! Я скучаю безмерно, безумно! — сообщение Дазая больше походило на отчаянные мысли, случайно просочившиеся в канал сообщений с Анго, нежели на связное сообщение. — Ацуши-кун, честное слово, когда это закончится, я приготовлю тебе пять порций отядзукэ и сделаю тебе так приятно, что!..»       Накаджима отчаянно краснел, читая послание любимого, хотя старался просматривать его с непроницаемым видом. Под конец он прочистил горло, вернул Сакагучи отчет и с горящими глазами выдал:       — Спасибо, Анго-сан! — низко поклонившись.       Теперь пришло время охоты за страницей.