Eiyū drive, 13

***

      Когда Микаса озвучила Армину свое намерение остаться, тот развел бурную деятельность: не ожидавшая такого энтузиазма Микаса уже к концу дня стояла напротив знакомого здания с прозаическим адресом «ул. Героев, 13», теперь уже ее нового жилища. Арлерт решил, что так подруге будет удобнее добираться до посольства (которое буквально находилось в пяти минутах пешком), да еще и под надежной охраной Райнера, с кем она будет жить буквально через стенку.       Можно подумать, ей нужна нянька.       Госпожа Киеми, еще будучи на Парадизе, неоднократно заводила издалека заходящие разговоры на тему безопасности: «Леди Микаса, нам будет спокойнее, если вы все же решите перебраться в Новое Либерио. Поверьте, там для вас создадут все условия, и мы не будем волноваться, что егеристы однажды вломятся в ваш дом, решив отомстить за убийство их лидера». На что каждый раз получала в ответ холодное: «Это мой дом, госпожа Киеми. Я не собираюсь бежать оттуда, где я родилась и выросла. К тому же, королева Хистория не допустит, чтобы со мной что-то случилось».        Лишь сейчас она призналась самой себе, что в глубине души надеялась, чтобы с ней что-то случилось. Но, как на зло, три года, проведенные на острове, пусть и не были безоблачными, но все же, как и обещала ее подруга, она всегда была под надежной защитой. Словно в тюрьме, хоть стен вокруг больше и не было.       Микаса цеплялась за остров, как за одно из немногих оставшихся напоминаний о том, что Эрен вообще когда-то жил. Однако трех лет было достаточно, чтобы чувство агонии, с которым она вернулась с места их последней битвы, слегка ослабло и уступило место спокойному безразличию. Какая разница, где жить? Кости уже никогда не заговорят.       Вынырнув из мыслей, Аккерман решила не спорить с другом детства касательно своей «соседской охраны», дабы не показаться абсолютно неблагодарной особой. Хоромы, выделенные ей, были воистину королевскими: планировка практически не отличалась от жилища бывшего воина, а, следовательно, занимала добрую половину этажа. Едва девушка опасливо заикнулась, что подобная недвижимость ей не по карману, Армин успокоил ее, что корпус мира, не без содействия госпожи Киеми, уже давно выделил эту квартиру в надежде, что Микаса все же вернется с Парадиза. На настойчивый вопрос, откуда у корпуса такие деньги, да уж тем более на ее скромную особу, Арлерт посмотрел на нее, словно на несмышленое дитя и выдал:       — Микаса, если бы не ты, миру было бы абсолютно не до каких-то там домов и денег: все, кто живет сейчас в Новом Либерио, были бы мертвы. Своей жизнью они обязаны только тебе и твоему решению…       — Я поняла, — холодно отрезала девушка, в душе коря себя за то, что так грубо перебила лучшего друга. Тот лишь понимающе посмотрел на нее своими голубыми гляделками и перевел тему:       — Тебе помочь с вещами? Или попросить кого-то из ребят?       — Не стоит. У меня всего один чемодан.

***

      К вечеру, когда Микаса разложила свой немудреный скарб по шкафам, раздался звонок в дверь. Гостем оказался ее теперь-уже-сосед, несший перед собой башню из коробок и жалкие оправдания, что это «Армин его попросил». Не ожидавшей гостей девушке не оставалось ничего, кроме как впустить тихо пыхтящего беднягу внутрь — не гнать же его метлой через весь коридор, только из-за того, что у нее немного грустное настроение? Коробка звякнула, едва Райнер опустил ту на стол.       — Что это? — спросила явно озадаченная девушка.       — Понятия не имею. Но судя по звону, посуда, — неуверенная улыбка блондина слегка растопила не самый дружелюбный настрой Микасы. Райнер тем временем уже принялся распаковывать верхнюю коробку, и спустя мгновение утвердительно выдал: — Да, она самая.       — Откуда ты ее взял? Только не говори, что я тебя ограбила, — опасливо решила поинтересоваться девушка, на что бывший воин рассмеялся и побрел к выходу:       — Подожди, там внизу еще две коробки, — и оставил Аккерман стоять в коридоре и хлопать глазами вслед его удалявшейся фигуре. Зазвенела телефонная трель. Микаса, нечасто имевшая дело со всеми этими новшествами, чувствовала себя дезориентированной дикаркой в шумном городе: не с первого раза она-таки нашла источник раздражающих звуков — звонил Армин. Запыхавшись, он принялся сбивчиво объяснять ей, что к ней скоро привезут коробки со всем необходимым на первое время, и что он попросил Райнера подсобить в их транспортировке до этажа.       — Спасибо, — тихо выдавила из себя Микаса, смиренно подавляя раздражение где-то внутри. Как-никак, Армин хотел ей помочь. — Мы уже почти разобрались.       И чего ты злишься? Ты ведь действительно беспомощная. — шепнул ей безжалостный внутренний голос, послав к сердцу новую волну злости — уже на себя.       В дверях вновь показалась рослая фигура блондина, и Микаса поспешила завершить разговор, дабы быстрее разобраться с этой головной болью и лечь наконец спать.       Приземлив коробки, Райнер окинул проницательным взглядом молчаливую Аккерман, явно заметив ее нежелание вести светские беседы. Поэтому, едва та собралась благодарить его за помощь, заботливо выдал:       — Ты ела? — девушка будто подавилась набранными в рот неискренними благодарностями и уставилась на него, будто баран на новые ворота. Он испытал смешанное чувство вины за то, что вновь вывел ее из равновесия, и хулиганское желание хихикнуть: растерянная Аккерман вызывала в нем какое-то нездоровое умиление. — Я как раз заказал нормальной еды из ресторана внизу, так что, если ты не против, составь мне компанию.       Собравшуюся сказать дежурное «Спасибо, я поела» Микасу выдало только одно: предсмертный зов кита из ее желудка.

***

      Спустя две недели ни Райнер, ни Микаса не могли понять: как так вышло, и почему они, по сути, живут вдвоем на две квартиры. Утро начиналось с завтрака, который они с переменным успехом готовили по очереди. Аккерман, не блиставшая в готовке, каждый раз опасливо ждала, когда ее сосед вежливо будет находить способы избегать ее кулинарных шедевров. Примерно на третью попытку кошмарного приготовления полусгоревшей овсянки она поняла: желудок Брауна способен переварить даже перемолотую собаку с цепью и будкой. Сделав вывод, что с приготовлением на огне у нее нелады, девушка перешла на растительную диету: чего-чего, а резать у нее получалось мастерски. Правда, разницы в поведении воина на смену рациона она не заметила: он, как и в первые разы, сдержанно благодарил ее за еду, добавляя неизменное «Было вкусно». Понять, правдой были его слова или банальной вежливостью, Микасе так и не удалось.       Завтракать у Райнера ей нравилось больше: была ли виной тому более обжитая атмосфера его кухни, или то, что готовил Браун на удивление нормально — определить она не могла. Позавтракав, они вместе направлялись в посольство, либо в уютном молчании, либо ведя малосодержательный разговор по пути.       Так прошло две недели, пока в кабинет к ним не пришли ОНИ.       Микаса, уставившись в газету, усиленно изображала чтение. Монотонный бубнеж Армина на фоне ускользал от ее слуха, а мысли ее были далеки от безоблачных. Вот уже вторую неделю она ходила на работу, на которой не делала ровным счетом ничего полезного.       Попытавшись было выпытать у Энни, чем вообще можно заниматься в посольстве, азиатка получила шокирующий ответ: на самом деле, все члены их кружка по спасению мира занимаются каждый своими делами, в перерывах между дипломатическими миссиями. Конни занимался делами игорного клуба, который открыл вместе с Оньянкопоном, Леви, наконец, исполнил свою мечту и открыл чайный магазин недалеко от главной площади. Собственно, из-за того, что отсюда это было далековато, в посольстве он появлялся только если его вызывали туда лично. Райнер, согласно туманным объяснениям Энни, вечно пропадал куда-то «со своими тачками да мотоциклами», и образ его жизни для Микасы вырисовывался все еще весьма смутно. Пожалуй, лишь Армин был погружен в дела корпуса больше остальных: ему определенно нравилась роль посла, и он с готовностью взял на себя обязанности во всем их полновесии. Энни же, по ее словам, просто следила «чтобы этого энтузиаста не прибили недоброжелатели и сам он не угробился от переработок».       На обеспокоенный вопрос Аккерман, что за загадочные «недоброжелатели» и почему они хотят убить ее лучшего друга, блондинка лишь отмахнулась фразой «потом как-нибудь расскажу». С одной стороны, беспечность, с которой относилась к проблеме жена ее друга, внушала оптимизм, а с другой, поселила червячок беспокойства в ее и так не радужные думы.       В коридоре внезапно послышался шум: звонкие голоса оживленно что-то обсуждали, заставив Армина прервать свою речь и вместе с остальными присутствующими в комнате обратить свой взор к двери. Спустя мгновение в нее вошли посмеивающиеся дядечки, а с ними полдюжины молодых девушек, нагруженных талмудами и папками разных степеней увесистости. Едва завидев обитателей комнаты, они расплылись в улыбках и приветствиях, из-за чего Микасе захотелось спрятаться за портьерами, лишь бы избежать формальных бесед. Какой-то из дядечек, позже распознанный как один из послов Хизуру, принялся восторгаться фактом присутствия здесь наследницы восточного клана, чем вызвал новую дозу ажиотажа у своих спутников. Микаса, приклеив себе на лицо свое стандартное выражение глубокой работы мысли, сдержанно отвечала на обстрел вопросами, краем глаза отмечая занятную картину у окна: две девушки что-то оживленно обсуждали с Райнером.       Понять, почему это простое взаимодействие так привлекло ее внимание, девушка с ходу не смогла. В больших зеленых глазах одной из них, той, что пониже ростом и с завитым хвостиком, читалось неприкрытое обожание к герою. Кокетливо перехихикиваясь с подругой, она, будто невзначай, постоянно трогала плечо бывшего воина, будто журя того за какую-то шутку. Двусмысленные взгляды девиц были очевидны даже для такой несведущей в кокетстве Аккерман: пусть себе она никогда таких вольностей не позволяла, но за свою жизнь таких случаев она насмотрелась предостаточно — с наблюдательностью у нее проблем не было. Неохотно отвечая на сыплющиеся на нее вопросы со стороны посла и двух его спутниц, явно впечатлившихся новым лицом в посольстве, она продолжала незаметно вслушиваться в происходящее у окна.       — Господин Браун, когда вы уже нас снова навестите? Вы обещали зайти на неделе, а прошло уже, между прочим, целых два месяца! — с притворной обидой канючила та, что повыше.       — Да, господин Браун, давно вас не было видно в нашем отделе, — вторила ей вторая из дуэта. Тон, с которым это было произнесено, не оставлял сомнений, что фраза имеет совсем другой подтекст, улавливаемый только самими участниками дискуссии. Аккерман задумчиво спросила себя: почему ей так не понравился этот тон? Не найдя ответа, она скосила край глаза на говорящих у окна, и похолодела: взгляд, которым обменялась хвостатая девица с бывшим воином, был определенно не формального характера. Словно получив удар в живот, Микаса судорожно вернулась к обсуждению, панически задавая себе вопрос о причинах такой реакции и успешно отмахиваясь от пришедших ей в голову ответов.       Больше она в ту сторону не смотрела.

***

      Саморефлексия затянулась до вечера и привела ее к выводу, с которым она смогла смириться: дело в том, что ей просто нечем заняться. Каждый, кто три года назад был вместе с ней в той битве, двинулся вперед, покуда она, словно поломанный элемент системы, волочилась где-то позади. Она была не против, чтобы дорогие ей друзья жили полноценной жизнью: влюблялись, женились, устраивали карьеру, просто пинали балду и занимались тем, чем их душа пожелает. Почему она решила, будто Браун от них отличается? Почему она решила, что он, как и она, тянет на себе этот груз прошлого? Было ли дело в его вечно всепонимающем взгляде или, будто надломленной, неловкой улыбке, которой он ее одаривал каждое утро и каждую затянувшуюся между ними паузу? Она не знала. Ей хотелось верить, что остался еще кто-то, пожеванный и выплюнутый этим миром за ненадобностью так же, как она. Но оказалось, в этой пучине неприкаянности у нее не было попутчиков. Ее прошлое, ее балласт, слишком тяжело и дорого ей, чтобы сбросить его и устремиться вверх, к будущему. Что она умеет? По сути, только мастерски нарезать чужую плоть. По сути, только убивать.       С такими невеселыми мыслями Микаса решила уйти домой пораньше.       Бредя по улице, она не сразу сообразила, почему остановилась: недалеко, в одном из баров, что пестрой юбкой опоясывали дом, было шумнее обычного. Она, повинуясь какому-то странному инстинкту, двинулась на шум. Внутри стоял гвалт из мужских голосов: в баре проходило соревнование по метанию ножей. Увидев на входной доске объявление, что победивший получит в награду целый бочонок их лучшего пива, она ухмыльнулась: такой себе приз для зарекшейся от алкоголя девушки. Однако, поразмыслив, что хуже, чем она себя чувствует, уже не будет, Микаса решила остаться и целенаправленно двинулась к бару.       Решивший по традиции наведаться к соседке и пригласить ту на ужин, Райнер минут пять пытался понять: его игнорируют, или она и впрямь не дома? За окном уже сгустились сумерки: Армин, который зачем-то поведал эту информацию Брауну, хотя тот даже не спрашивал, уверял, что Микаса ушла еще в начале вечера.       Подавив легкий укол беспокойства, мужчина успокоил себя: чай, Аккерман не малое дитя, а ее навыки боя разуверят кого угодно в желании сцепиться с ней в схватке. Но что, если их будет несколько? Едва успокоившиеся мысли наполнили непрошенные образы разыгравшегося мрачного воображения: Микаса, грозная и разъяренная, безуспешно пытается отбиваться от дюжины головорезов, вооруженных битами и пистолетами. Собравшийся было вернуться домой Райнер сменил курс: почему бы и не прогуляться до работы и обратно? Говорят, свежий воздух перед сном положительно влияет на сновидения…       Звон вошедшего почти на половину метательного ножа был встречен шумным криком толпы. Вошедшая в раж Аккерман лениво смахнула с лица прилипшую челку. Вокруг нее собралась целая толпа восхищенно наблюдавших за ней мужчин: полупьяные и не очень, с висящими набекрень галстуками и вполне себе прилично одетые.       Один из них, Бобби, щуплый паренек с детским лицом и восторженными глазами, услужливо протянул Микасе новую партию ножей. Сама она была похожа на грозную фурию: закатанные рукава, полурасстегнутая белая рубашка уже мало что скрывала от любопытных глаз, взгляд прямой и уверенный, как во времена кадетства. Эффект немного убивало периодическое пошатывание: в желудке ее покоились уже три пинты пива.       — Бобби, кончай таскать ей ножи! Она и так нас всех уже в хлам обыграла. Наша гордость этого не перенесет, — полушутливо обратился к парнишке лощеный относительно трезвый субьект, потягивая пиво из бокала, но не прекращая азартного наблюдения за представлением.       — Вжих! — уверенный стук металла по цели был ему ответом на его мольбы.       — Гарри, твоя гордость, может быть, и не перенесет, но моя вот полностью согласна! Богиня, топчи нас до пыли под ногами, я лично жалеть не буду! — театрально прикладывая руку к сердцу и покручивая усы, заявил еще один из новосозданного кружка поддержки — стремительно лысеющий относительно пожилой юноша по имени Бенедикт, который весь вечер пытался сочинять стихи сомнительного качества для прекрасной дамы. Дама же предпочла бы никогда не слышать этих потуг на грани фола, и принимала знаки внимания с сочувствием каменной глыбы.       Микаса подбросила в руке нож: давно себя так хорошо не чувствовала. Здесь и сейчас, она снова была непобедимой Аккерман, наводящей ужас на своих соперников. Отточенным движением она вновь поразила цель в "яблочко", заставив ту слегка накрениться от натиска. Бобби вновь подбежал, с трудом вынимая ножи из цели.       Ожидая, пока ее нечаянный оруженосец вернется, Микаса уловила крайним зрением знакомую фигуру у входа, однако со злостью уверила себя, что ей спьяну мерещится всякое. Получив очередную порцию ножей, она с элегантностью профессионала отправила один из них в полет.       — О, так это же Райнер! — послышалось откуда-то сбоку, и девушке второй раз за день захотелось провалиться сквозь землю. — Иди сюда, у нас здесь, как видишь, игра в одни ворота, но зато зрелище неописуемое!       Ощущая спиной приближение массивной фигуры, Микаса со злостью, неожиданной для самой себя, вновь кинула нож: тот, впервые за вечер, жалобно трунькнул о цель и упал на пол, издав трагическое звяканье. Толпа с ужасом ахнула: неужто, первая осечка?       Гарри оживился:       — Если б я знал, что твое появление, дружиже, собьет прицел этой леди, я бы позвал за тобой посыльного еще в начале вечера! — гоготнул он, не замечая напряженного взгляда воина, направленного в спину девушки, которая лишь вытерла лоб и замахнулась снова, так и не удостоив его взглядом.       Бармен, завидев героя, забредшего в их обитель, на радостях предложил Райнеру выпить за счет заведения, на что тот вежливо отказался, аргументировав тем, что он зашел ненадолго.       — Никак супружницу свою пришел забирать? — гототнул мужчина у барной стойки, очевидно, знакомый с Брауном. Обитатели бара были, в большинстве своем, из тех, кто живет неподалеку, и неоднократно заставали утренний променад блондина с соседкой. Раздался дружный гогот, и Микаса, слышавшая сий двусмысленный намек, ничем не показала своего смущения: лишь выражение лица стало еще более каменным. Однако дружеская подколка очевидно не достигла адресата: взгляд, которым Райнер наградил шутника, оправдывал свою репутацию: помнится, в былые времена, бывшего воина шугались малые дети, именно из-за его суровой физиономии. Холодный янтарь глаз заставил любителя матримониальных шуток подавиться воздухом и, неловко отсалютовав пивом, попытаться слиться с интерьером. Во внезапно возникшей тишине звон металла в цель прозвучал особенно громко. Микаса, продолжая замахиваться, вставила холодный комментарий:       — А я и не знала, что мне нельзя выходить из дома, — и, после очередного поражения цели, обернулась к Райнеру. Возникшее чувство дежа-вю напугало блондина: сейчас перед ним стояла та-самая-глыба-льда Аккерман, которая затыкала неугодных одним лишь взглядом своих замораживающих глаз. Мужчина не мог понять, чем вызвана такая перемена: сделал ли он что-то не так, или, быть может, что-то случилось без его непосредственного участия. Похожая на неприступную крепость, она внушала трепет: перед этой ее стороной он был бессилен, будто ему снова стало семнадцать. С такой Аккерман, пожалуй, не решился бы разговаривать даже инструктор Шадис, которого в кадетском корпусе побаивались все без исключения.       Однако, сейчас ему уже не семнадцать, да и кадетского корпуса больше нет. А значит, с этим он справится.       — Армин сказал, ты ушла домой еще до заката, вот я и волновался, не застав тебя дома. Извини, если мои привычки тебя напрягают, — беззлобно сказал Райнер, не в силах освободить свои глаза из плена ее пронзающего взгляда. Затянувшийся зрительный контакт Микаса разорвала первой: пышные ресницы дрогнули и скрыли недосказанное, а сама она отвернулась, покуда тихое и спокойное «Извини» не донеслось до мужчины в след с ее капитуляцией.       — Вы не видели мой пиджак? — спросила она у горстки своих фанатов, которые обалдевше глазели на спектакль под названием «Укрощение строптивой».       Спохватившийся Бенедикт, неизвестно откуда вынул изрядно помятый пиджак и протянул его Микасе со словами «Все для Вас, Богиня». Та лишь закатила глаза и тихо поблагодарила своего обожателя, отправив того в нокаут своей микроулыбкой.       «Богиня, значит?» — не мог не отметить про себя Райнер, мысленно прикидывая, так ли глупо выглядел он сам, когда страдал от любви к Хистории. По крайней мере, у него не было этих ужасных усов.       Уже на лестнице у выхода их остановил бармен, всучив Райнеру бочонок с пивом, весивший добрые десять кило, с бодрым «Не забудьте приз для победительницы» и, сказанным уже шепотом «Ради бога, Браун, присматривай за своей женщиной! Я уже боялся, что она начнет метать ножи в посетителей».       Блондин лишь опешил на очередное беспочвенное указание их «особой связи» с Аккерман и не успел возразить, как бочонок у него начали отнимать:       — Раз уж это мой приз, так мне его и отдавайте! — и с силой вырвала свою добычу у уже триджы за вечер шокированного Райнера. Едва груз оказался в руках у девушки, она опасно накренилась, и от падения ее спасла лишь колонна перил за спиной и вовремя подхвативший бочонок Браун. Так они и стояли: она, припертая к стенке бочонком и ее спутник, мягко отнимая ее улов со словами «Позволь я донесу». В мгновение ослабевшая Микаса лишь подавленно кивнула, потирая краснеющее лицо, и двое наконец двинулись домой.

***

      У дверей своей квартиры она неловко остановилась. Приглашать Райнера на ужин ей не улыбалось, и не только по причине того, что ей не хотелось его видеть: готовить и суетиться она была сейчас просто не в состоянии. К счастью, проницательный Браун разрешил ее диллему: со словами «Завтра заберешь свою добычу, спокойной ночи» двинулся к своему жилищу.       Микаса, шаблон которой явно поломало, была против: она уж точно не хотела тащиться завтра к соседу ни на завтрак, ни на ужин. Слабо шевеля нетрезвыми мозгами, девушка прикинула: будет ли подозрительно, если она «забудет» про свой улов и не придет его забирать завтра? Не странно ли это будет выглядеть, учитывая, какое побоище за этот несчастный бочонок она устроила в баре? А если остановить его сейчас? Тогда придется пустить его в квартиру, потому что в ее состоянии она с этой бочкой на руках у порога и рухнет. Может, докатить? Тогда это будет выглядеть еще более странным, и она покажется соседу если не алкоголичкой, то уж точно дамой с приветом. Или, что самое страшное, Браун все-таки догадается, что дело в нем.       Несмотря на все происходящее, Аккерман понимала: его вины в ее скотском отношении нет, да и ранить его демонстративным избеганием она не хотела. Едва представив, как исказится его лицо в вымученной понимающей улыбке, ей становилось плохо. Райнер, пусть все и видят его как рубаху-парня, слишком проницателен. Даже если она не будет делать ничего и оставит все как есть, он определенно поймет, что что-то не так и оставит свои попытки наладить их добрососедские отношения. Отчего же тогда ей становится так грустно при мысли о том, что они вновь станут незнакомцами?       Застывшая в раздумьях девушка очнулась, услышав тихий щелчок двери соседа: тот уже зашел внутрь, отрезав все пути к отступлению.       Зайдя в квартиру, Микаса судорожно продолжала думать, что будет делать завтра утром, когда Райнер наверняка явится с желанием воскресить ее от похмелья. Зарубив на корню малодушное желание уйти на работу с утренними петухами и оставить на двери предупреждающую записку, она тяжко опустилась у стены: она чисто физически не сможет встать так рано.       В голове мелькало предательское «А что, если рассказать ему, как есть? Про то, что у нее кризис самоопределения? Он поймет», но тут же трусливо отбрасывалось, ведь правда наполовину — та же ложь, а врать ему она не хотела. В глубине души она понимала, что корни у этого странного чувства собственничества уходили туда, где теплилось знакомое ощущение семьи, казалось бы, потерянное. Чувство, упорно пробивавшееся на бесплодной почве вновь, не желало умирать, словно то лимонное дерево, что она тайком поливала у него в квартире.       Пугающее осознание, что кто-то мог стать ей словно семья всего за две недели, вызывало в ней первобытный ужас. Неужели она настолько прилипчива? Не зря Эрен постоянно ругал ее за то, что она ведет себя с ним, будто мамочка-наседка. Едва вспомнив об Эрене, она, пошатываясь, побрела в спальню и достала старый шарф, который уже две недели покоился в шкафу, покинутый и одинокий.       Замотавшись в него по самый нос, она легла на кровать. Роняя слезинки в пахнущую пылью потрепанную ткань, она свернулась калачиком и провалилась в сон без сновидений.

***

      Утро ожидаемо встретило ее трелью дверного звонка: кое-кто, очевидно, пришел ее будить. Запутавшись в шарфе, Микаса попробовала зарыться в него сильнее, дабы не слышать и не видеть вообще ничего. Однако, осознание, что за дверью стоит Райнер, мгновенно вышибло остатки сна из ее головы и поселило паническое желание выпрыгнуть в окно или притвориться мертвой. Дыша через раз, будто бы это могло ей помочь остаться невидимой, она переждала, когда звонки стихнут, и громко выдохнула, едва это произошло. Но радость была недолгой: спустя пару минут раздался другой звонок, уже телефонный. Смирившись с тем, что малодушно спрятаться не удастся, ведь ей еще идти на работу, она поплелась к телефону.       — Алло, — предсмертным хрипом отозвалась в трубку девушка, попутно ужасаясь от вида в зеркале: гнездо на голове, опухшие глаза и красноватые отпечатки пролежней на лице.       — Я разбудил тебя? — обеспокоенно спросили на другом конце провода. Конечно, Райнер, кто ж еще.       — Да, но мне в любом случае пришлось бы вставать, так что спасибо, что разбудил, — шурясь на настенные часы, девушка удивилась: время уже приближалось к десяти утра. Завтракали они с Райнером обычно в восемь-девять. То есть, он, аки джентльмен, даже позволил ей выспаться. На другом конце трубки раздалось задумчивое кряхтение:       — Давай поступим так: я отдам тебе ключи, ты встанешь и поешь, я оставлю все на столе. Мне уже пора бежать. Армину я передам, что тебе нездоровится. Идет? — девушка могла только позавидовать его тактическим способностям: план идеально подходил под ее желание максимально с ним не пересекаться и не подавать виду, будто что-то не так.       — Хорошо, — коротко согласилась она и через минуту уже открывала дверь Райнеру, который при виде девушки тактично изрек «Да уж, выглядишь ты неважно», попутно передавая ей ключи. Он будто бы и вправду торопился.       — Не забудь поесть! — тоном строгой мамаши наказал Браун, торопливо скрываясь за поворотом на лестницу. Аккерман стояла в дверях сонная и дезориентированная, в глубине опасаясь, что такая спешка — результат его излишней наблюдательности. Ей не хотелось, чтобы что-то менялось в их отношениях, и она упорно запрещала себе даже думать о странных чувствах, призраками прошлой жизни бродивших в сердце.       Умывшись ледяной водой из-под крана, она слегка взбодрилась: пусть видок у нее все еще был помятый, но ощущала она себя гораздо лучше, чем спросонья. Пробравшись в квартиру соседа, она обнаружила оставленные на кухонном столе блинчики, поражаясь количеству энергии, которое на них убил мужчина. Только ради того, чтобы она позавтракала.       Тронутая этой неочевидной заботой, она села за стол и принялась целеустремленно поглощать чертовски вкусные блинчики, попутно пытаясь сдержать непрошенные слезы, подкатившие к глазам.       Закончив трапезу, она помыла за собой посуду и направилась на поиски бумаги и карандаша: хотела оставить благодарность за завтрак. Проходя мимо окна, она уставилась на деревце: маленький зеленый листочек гордо расцвел на засохшей ветке. Недолго думая, она сходила на кухню за водой и полила упрямое дерево, не в силах подавить улыбку на своем лице.

***

      На работу она пришла уже за полдень. Заметно успокоившись в сравнении с утром, она прошла в кабинет к Армину и принялась усиленно изображать занятость. Странно задумчивое состояние подруги не прошло мимо наблюдательного Арлерта, но тот решил не комментировать это вслух.       Весь день, едва услышав на горизонте голос соседа, она принималась усиленно делать вид, что занята чтением или, если позволяла ситуация, незаментно исчезала из поля зрения. Такие «прятки» не остались незамеченными Брауном, но тот приберег свои вопросы до ужина. Порой даже он, при всей своей тактичности, уступал любопытству: с Аккерман творилось что-то неладное, и он отчетливо это ощущал. Происходящее не то чтобы раздражало его, скорее ставило перед ним вопросы, на которые он ответить был не в состоянии.       Решив перед уходом выловить девушку, он обратился к надежному источнику информации — ее лучшему другу. Тот с готовностью сдал свою подругу, заявив, что она уже полчаса как ушла и намеревалась прогуляться по пирсу. По дороге к их общему дому был как раз один такой, так что Райнер справедливо решил, что стоит начать поиски с малого.

***

      Микаса смотрела на море. Оставив туфли на мощеной дорожке чуть выше линии песка, она смотрела на облизывающие пристань волны, не решаясь позволить им достигнуть своими языками ее босых ног. Солнце постепенно скрывалось за предзакатными облаками у кромки горизонта, ветер, неожиданно холодный для стоящей жары, проникал сквозь рубашку и кусал кожу ознобом. На душе у Микасы зрел шторм: весь день она пряталась от вопросов, но осознавала, что ответить на них придется — рано или поздно, так или иначе.       Как волны, неумолимые и неизбежные, ее накроют последствия, если она ничего не сделает со своей проблемой. Дыша в такт морю, она погружалась в состояние транса: как бы ей хотелось просто плыть в водной глади, не думая ни о чем. Жаль только, плавать она не умеет.       Ноги сами понесли ее вперед: в каком-то хулиганском порыве, она, будто навстречу старым друзьям, бросилась наперерез колыхающейся пучине. Неожиданной стеной водный массив врезался в Микасу, сбив ее с ног. Дезориентированная, она упала, наглотавшись воды, но была заботливо вынесена на берег приливной волной.       Отплевываясь и потирая защипавшие от соленой воды глаза, она не сразу заметила остановившиеся подле нее ботинки. Не поднимая головы, она уже знала кто пришел по ее душу, и молча поднялась на ноги. Волосы прилипли к лицу, ровно как и одежда, оставившая совсем мало простора воображению: перед Райнером в который раз открылась картина, достойная музея античности. Белая промокшая рубашка и так мало что скрывала, но сейчас выставляла напоказ факт того, что морская водичка в дуэте с морским ветром отпределенно не согревала. С трудом оторвавшись от эротической картины перед глазами, он перевел взгляд на лицо девушки, выражавшее невозмутимость и отчаянье одновременно. Микаса, в свою очередь, заметившая покрасневшие щеки блондина и его тактический разворот в сторону пляжных кранов с пресной водой, опустила глаза вниз и покрылась румянцем с ног до головы: такого стыда она, пожалуй, не испытывала в жизни никогда.       Райнер проверил, есть ли вода в кранах и оглянулся на плетущуюся позади Аккерман: та шла, неловко обняв себя руками и смотря себе под ноги.       — Если ты хотела искупаться, предполагается, что нужно было бы для начала раздеться, — не отказал себе в желании поддразнить девушку Браун, наблюдая за ее умыванием. Та лишь молча фыркнула.       Пиджак, который он носил весь день вместо сумочки, сейчас пришелся очень кстати, и, едва Микаса закончила протирать себя от соленой воды, был протянут ей молчаливой оливковой ветвью.       — Спасибо, — пожалуй, впервые за время непонятной напряженности между ними, она слабо улыбнулась и благодарно приняла временное укрытие от стыда. Золотые всполохи в его глазах наблюдали за ее торопливым одеванием молчаливо и понимающе.       — Что происходит? — вывалил как на духу непривычно серьезный Браун, все еще сверля ее своими гляделками. Микаса тут же почувствовала себя мелкой школьницей перед преподавателем, который поймал ее на недостойном поведении. Неуверенно шаря глазами по его лицу, она словно бы искала подсказку, и не находя ее там, нервно пыталась найти выход из положения.       — Просто… Я зла на саму себя, — нехотя выдавила из себя она, кутаясь в пиджак и возвращаясь в сторону моря. Помедлив, она села на порожек, разделяющий пляж и дорожку, и устремила взгляд на заходящее солнце. Райнер пока не смог уловить связи между ее злостью на себя и внезапной холодностью к нему, но присоединился к ней на прогретом солнцем камне.       — Я пока не понял, почему злясь на себя, ты злишься на меня, — не дал ввести себя в заблуждение дотошный Браун.       — Все двинулись вперед, а я словно… Застряла, — тихо произнесла она, словно невзначай отворачиваясь от пристального взгляда собеседника. — Я чувствую, будто тяну всех назад.       — Это каким же образом? — весело хохотнул блондин, — Помнится, ты даже свой алкогольный приз до дома дотянуть не смогла, куда уж там до наших увесистых туш, — но тут же прервал свою неуместную попытку пошутить, едва заметив, как болезненно она поджала губы и резко отвернулась, очевидно, в попытке спрятать слезы.       — Микаса, — тихо, но твердо позвал ее он, — Если ты переживаешь из-за отсутствия нормального занятия, то я тебя прекрасно понимаю: я сам первое время не знал, куда себя деть. Пройдет немного времени, и ты найдешь, что тебе по душе, — Браун внезапно замолчал, все еще сверля взглядом обращенный к нему затылок. — Но, сдается мне, не это причина, не так ли? — неожиданная горечь в его голосе заставила ее повернуть голову и наткнуться на его слишком всепонимающий взгляд и грустную улыбку.       — Я не хочу лезть к тебе в душу, но если я тебя чем-то обидел…       — Нет! — поспешно прервала его Микаса, спустя мгновение постеснявшись своей экспрессии. — Это действительно только мои проблемы.       — Я понимаю, что иногда могу быть весьма бесцеремонным… Если тебя напрягает тот распорядок дня, в который я тебя втянул, лучше скажи мне об этом прямо, — по молчанию, возникшему после его фразы и виноватому взгляду он понял, что нащупал правильную нить, и самокритично добавил: — Я не хвалюсь этой чертой характера, но порой я делаю что-то, а уже потом прошу разрешения. Так что можешь спокойно прерывать меня, когда я опять буду гнать лошадей. Я вполне переживу ужин или завтрак в одиночестве, пусть, конечно, мне и будет не так весело как в твоей компании… — неловко улыбнувшись, он почесал затылок и перевел взгляд на Микасу, которая смотрела на него с каким-то новым, незнакомым ему выражением: в нем смешалось немного вины, печальной улыбки и внезапного для него ощущения, будто его видят насквозь. Ее глаза молчаливо опровергли его заверения: она точно знала, что отказ его заденет.       Теперь настала очередь Брауна смущаться: он опустил глаза и, как делал миллион раз до этого в ее присутствии, скрыл свои мысли за надломленной полулыбкой. В Микасе будто что-то щелкнуло. Слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела их отфильтровать:       — Я боюсь привязаться к тебе, Райнер. Мне нравятся наши посиделки, но не нравится, как другие воспринимают их. Я боюсь, что кто-то, или ты сам можешь неправильно понять причины, по которым я ищу твоего общества… — будто через силу выталкивая из себя слова, она запнулась и уронила лицо в ладони, уперевшись локтями в колени, поражаясь и ужасаясь степени откровенности, излившейся из ее уст.       — Микаса Аккерман, неужели ты так завуалированно предлагаешь мне дружбу? — будто не веря в услышанное, полушутливо изрек он. — После всего, что между нами было? После того, как однажды едва не снесла мне башку, а чуть позже едва не взорвала к чертям собачьим? — несмотря на шутливый тон и общую театральность фразы собеседника, этими поступками девушка явно не гордилась, и потому все сильнее вжимала голову в плечи, — Да будет тебе известно, после битвы в Шиганшине я четыре года видел тебя в кошмарных снах и просыпался в холодном поту, — улыбка Райнера, появившаяся в ответ на совсем уж забитое выражение лица девушки, не соответствовала мрачной правде, скрытой за его откровениями. Однако виноватым Браун считал скорее себя: Если бы тогда он не решил проломить стену...       — Но с тех пор уже много воды утекло, поэтому, — девушка удивилась, увидев протяную к ней руку и подивившись торжественности, вложенной в следующую его фразу: — Микаса Аккерман, предлагаю тебе свою дружбу и содержимое холодильника в неограниченное пользование. Клянусь защищать твою честь от злословия, выслушивать жалобы на проблемы и храбро лечить тебя от похмелья каждый раз, когда таковое настанет.       — Звучит так, будто ты записал меня в клуб алкоголиков. Это было всего два раза... — сохраняя гордый вид, возразила Микаса.       — Вообще-то я надеюсь, что ты в обмен поклянешься сделать для меня то же самое… — как бы между делом начал мямлить мужчина.       — Про холодильник обещать не могу, но в остальном я согласна, — подражая шутливому тону, она скрепила клятву торжественным рукопожатием.       Двое неуверенно улыбнулись друг другу.       — Ну, и что у нас сегодня на ужин? — не отходя от кассы, невзначай поинтересовался Райнер.       — А что, сегодня моя очередь готовить?       — Если ты забыла, завтрак был на мне…       — Спасибо, было вкусно.       — На здоровье. Так что касаемо ужина…       — Может, просто закажем в ресторане? — неуверенно предложила Аккерман.       Обдумав перспективу травиться на ночь глядя, Райнер согласился, тяжело поднимаясь с насиженного места и уже вместе со спутницей направляясь в сторону дома.       — Но завтрак тогда на тебе, — не пожелал сдаваться бывший воин.       — Как скажешь, — послушно улыбнулась Микаса, удивляясь, как легко стало на ее душе.