Жертва дракону

Удар – его кидают на каменный пол, и тело по инерции долетает до стены. Резкая боль, начиная с позвоночника, парализует тело, и Чу Ваньнин едва может пошевелиться; сил хватает лишь на то, чтобы приподняться на локтях. Полёт был столь стремительный и резкий, что старейшина даже не сумел сообразить, что произошло, только понял, что монстр унёс его куда-то на пики и теперь забросил в свой горный дворец, отделанный холодным мрамором и плохо освещённый. В роскошном просторном зале, где он теперь оказался, едва ли было уютно. Убранство его составляли тяжёлые бордовые шторы, позолоченные подсвечники и бесчисленное количество скелетов, либо подвешенных к потолку, либо сложенных в причудливых диких картинах на стенах и полу. Разбавляли идиллию черепов и костей когда-то удерживающие их цепи и кандалы. Пара кушеток со столиком, уставленным яствами, да камин, в котором едва горел огонь – вот и вся мебель. Опираясь рукой на стену, Чу Ваньнин поднимает взгляд на приземлившегося на середину зала дракона. Даже в почти человеческом обличии Мо на голову выше обычного человека и заметно шире в плечах. И он, недобро скалясь, приближается. — Сними эту дурацкую вуаль и позволь этому достопочтенному насладиться твоим личиком, — приказывает он, останавливаясь в от силы десятке сантиметрах от жертвы. Чу Ваньнин бледен, но молчит, никак не меняясь в лице. Медлит, но, не желая пока злить дракона, стягивает с лица вуаль и отбрасывает в сторону. Выжидает, позволяет разглядеть себя, будто на что-то надеясь. Но получает лишь: — Ха, интересный выбор в этом году, — Мо хватает его за лицо, больно стискивая подбородок и придирчиво осматривая, — Обычно берут помоложе. Впрочем… такой даже лучше. Больше опыта. Если ты, конечно, понимаешь, о чём речь… А как там тебя, кстати? Вроде этот достопочтенный слышал, что тебя зовут старейшиной… — Мо Жань! – вскидывается то ли в смущении, то ли в отчаянии Чу Ваньнин. Ему незнаком ни облик дракона, ни его голос – но лицо его слишком знакомо. Он не мог забыть его, своего ещё совсем юного ученика, погибшего десять лет назад, — Мо Жань, это ведь ты. Почему ты… — «Мо Жань»? О ком ты? – усмехается дракон, очевидно, действительно не понимая, — Этот достопочтенный зовётся драконом Мо, Мо Вэйюй, если угодно. Другого имени у этого достопочтенного нет, так что не выдумывай, — и с этими словами чуть ли не с презрением хватает человека за шею и бросает на пол, вдавливает, нависая сверху, — Будь послушным и, может быть, этот достопочтенный будет с тобой нежен, фантазёр, — расплывается в усмешке и, выпуская когти, резким движением когтистой руки вырывает из волос заколки и ленты, разрывает красные шелка, оцарапывая чужую грудь. Тянется, жадно облизываясь змеиным языком, к лицу Чу Ваньнина. Больно. Нечем дышать, и перед глазами всё плывёт. Отвратительно. Паника, такая глупая и такая человеческая, неконтролируемая, сдавливает грудь и подступает комом к горлу. Чужие губы накрывают его, язык, горячий и шершавый, словно наждачная бумага, проникает глубоко, почти в глотку, сплетается, несмотря на всё сопротивление, с его языком. Тошнотворно. Горло жжёт. На глаза наворачиваются невольные слёзы. «Мо Жань… — проскальзывает в стремительно мутнеющем сознании, — Нет, это больше не Мо Жань, нет. Лишь лицо». Не время думать. Сил хватает, чтобы отыскать в разорванном рукаве нож, ухватить – и замахнуться. — Дешёвый трюк, старейшина, — разливается ядовитый смех аккурат над ухом. Запястье сжала мощная нечеловеческая рука. Не пошевелиться, — Обещал ведь, что буду нежен, если ты не будешь противиться. Как глупо. Мо Вэйюй сжимает в мёртвой хватке тонкую руку. Слышится хруст костей. Чу Ваньнин вскрикивает, хрипло, обрывисто. И монстр упивается этим: даже сквозь пелену застывших в глазах невольных слёз видно, сколь жадно и пошло горят тёмные, словно омут, глаза, видно, как искажается в холодной усмешке лицо. Счастливый гаркающих смех разливается по помещению и эхом отдаётся от стен. В нём действительно не было ничего человеческого, ничего от того Мо Жаня, что помнил и знал его учитель. Того Мо Жаня больше не было. — Как глупо, — повторяет, опаляя дыхание ухо, Мо, — Теперь придётся тебя наказать. Дёргает за сломанную руку, заставляя подняться на ноги и волочит за собой, к углу с камином. У Чу Ваньнина нет сил сопротивляться, но больше он не издаст крика. Что бы ни произошло. Около камина болтается, прикованный к стене, скелет. Новая жертва занимает место старой, повисая на цепях с чуть подкосившимися ногами. Дрова в камине почти догорели и теперь лишь лениво тлели, но дракону не проблема развести костёр: подкинул пару палений и дыхнул – и вот уже огонь вовсю трещит, слепит. Становится жарко. Мо Вэйюй, расплываясь в улыбке, поправляет горящие паленья и, оставляя кочергу в огне, подходит вплотную к Чу Ваньнину. Обманчиво нежными прикосновениями он стягивает с тела старейшины остатки разорванных одеяний, изучает оставленные ранее царапины, но лишь чтобы, поняв, что был слишком нежен, вонзить когти в бока и рывком оставить глубокие, кровоточащие раны, надеясь выбить хотя бы стон. Но ничего. Закрыв глаза и отвернувшись, стиснув зубы и впившись до боли пальцами в ладони, Чу Ваньнин молчит. Терпит. Но это заводит лишь сильнее, и дракон припадает к его телу, впивается зубами в плечо, покусывая и посасывая, словно оставляя метку. Слизывает кровь и скользит языком выше, к шее, чтобы прикусить легко, лишь до первых капель крови, что столь сладко ласкают язык терпким железистым вкусом. Мо Вэйюй не может выбить и звука из беспомощного тела, но чувствует, как сбилось дыхание и как лихорадочно бьётся сердце в чужой груди. Видит, как наливаются кровью и слезятся глаза. Различает неслышный обычному уху скрип сжатых зубов. Чует среди прочих ароматов запах страха, тот, что не способны учуять люди, но прекрасно различают драконы. Он упивается моментом, но желает большего. И когтистые руки соскальзывают ниже, обманчиво нежно оглаживают бока, надавливая на раны, переходят на бёдра и ниже, к паху. Усмехается и, заранее поднимая взгляд на Чу Ваньнина, проводит когтем по достоинству. Последний запрокидывает голову, с глухим стуком ударяется ей о стену. Вздох срывается с тонких губ – но не более. — Тц. Хмурясь и недовольно дёргая сложенными за спиной крыльями, дракон отстраняется, делает несколько шагов к камину, уже начинающему затухать. Хватает небрежно раскалившуюся кочергу. Недобрая улыбка вновь играет на его лице. Чу Ваньнин не смотрит – ориентируется лишь по звукам, и, будучи человеком догадливым, заранее поджимает губы и сжимает кулаки. Но головы не опускает, не жмётся, не молит о пощаде. Какой бы ни была мука. Мо Вэйюю ранее не попадались подобные, а потому он разделает эту дичь с особым наслаждением. Шаг. Второй шаг. Третий. Останавливается напротив и наверняка вертит в руках кочергу. — Эй, посмотри на этого достопочтенного, — звучит сухой приказ, — Открой глаза. — … — Молчишь, значит? Хорошо, хорошо. Не бойся. Этот достопочтенный просто обработает твои раны – кровоточат слишком уж жутко, так весь пол запачкаешь. И с едкой усмешкой монстр опускает раскалённый до бела край кочерги на глубокие раны, держит нарочито долго, гораздо дольше, чем требуется при прижигании, давит, заставляя бледное лицо Чу Ваньнина искажаться в нестерпимой муке. И последний действительно не может стерпеть: кряхтит, слабо, кое-как сдерживаясь, мечется, до крови впивается в собственные ладони ногтями, в губы – зубами. Кочерга же скользит дальше, оставляет след на ещё нетронутой коже, заставляя дракона всё больше веселиться. Но веселье быстро сходит на нет – Чу Ваньнин не просит о милости и не кричит. — Кричи! – давит кочергой под рёбрами, прожигая мясо, — Кричи же! Кричи! – дёргается вверх, упирая орудие пытки в грудь, — Кричи! Но всё бесполезно. — Не хочешь?.. Что ж, тогда удовлетворишь этого достопочтенного иначе. Мо Вэйюй вновь резкими шагами подходит к камину и, посмеиваясь себе под нос, словно задумавший пакость ребёнок, выгребает раскалённые угли на пол. Освобождает от оков Чу Ваньнина, но лишь чтобы, намотав его волосы на руку, оттащить к углям и поставить на них коленями. Чу Ваньнин не успел даже перевести дыхание. Угли прожигают кожу и впиваются в мясо, сразу прижигая раны; резонируют с ещё свежей болью от кочерги. Каждый вдох тревожит грудь и живот, задевает раны, и те отзываются резью. В глазах мутнеет, голова кружится, и кажется, что сознание уже вот-вот покинет его. Больно. Так хочется уснуть – и больше не просыпаться. Он не чувствует рук и ног. Забывает, что было до и не может думать о будущем. Боль захватывает каждую клеточку его тела и, словно яд, отравляет сердце и разум. Лишь усилием воли Чу Ваньнин заставляет себя сосредоточить взгляд аккурат перед собой, как назло, на пахе Мо Вэйюя. Тот сдёргивает с себя пояс, распахивает ханьфу и приспускает штаны, позволяя жертве налюбоваться своим твёрдым, налившимся кровью членом. Заметно больше и толще человеческих. Чу Ваньнин сглатывает. — Посмеешь укусить, этот достопочтенный укусит кого-нибудь из твоей деревни, — предупреждая выходки строптивой жертвы, томно шепчет дракон, выдыхая облако дыма – верный признак потери контроля над внутренним огнём. В любой момент Мо Вэйюй может окончательно слететь с катушек, — Давай, не стесняйся, — снова наматывает на кулак волосы и давит на затылок, заставляя припасть к паху. Но жертва отказывает подчиняться – закрывая глаза, плотно сжимает губы, — Давай, ну же, — снова начиная терять терпение, монстр пальцами свободной руки давит на губы, царапает те, но всё же заставляет разомкнуть зубы – и тут же толкается внутрь, — Вот так. И чего ты такой только строптивый? Мо Вэйюй не даёт и секунду вдохнуть – давит на затылок и сам двигает голову Чу Ваньнина. Дракон двигается быстро, не церемонясь, но входит лишь на половину – дальше не выходит чисто физически. Отдаваясь процессу, монстр запрокидывает голову и то рычит, то стонет, и всё сильнее сжимает намотанные на кулак волосы. Челюсть, кажется, вот-вот разорвёт. Орган заполняет рот полностью и достаёт до глотки, перекрывая доступ к кислороду. Чу Ваньнин давится, его тошнит, и смертельно не хватает кислорода. Шея заломана назад слишком сильно, и всё тело сводит судорогой. Он уже не чувствует боль – её стало слишком много, и в голове всё смешалось. Он лишь хочет, чтобы всё это прекратилось. Чтобы его оставили и больше никогда не касались. По щекам стекают слёзы, из глотки вырывается кряхтение, стоны, он готов даже уже кричать – но воздуха в лёгких уже нет. Кружится голова. Зрение, слух – всё меркнет. И только дракон всё входит в него. Раз за разом. Раз за разом. Раз за разом. Раз за разом. Чу Ваньнин чувствует, как вдруг Мо Вэйюй напрягается всем телом, крупно вздрагивает, и что-то тёплое и солоноватое заполняет глотку. Отдалённо слышит протяжный рык, срывающийся на стон. Его отстраняют от себя и кидают на пол. Ну хоть с углей ушёл. Впрочем… уже не было разницы. Свернувшись жалким комочком на полу, он лишь безучастно смотрит, как его мучитель оправляет на себе штаны, запахивает кимоно и повязывает на место пояс. Дракон подходит к нему и садится на корточки, хватает за подбородок, заставляя смотреть аккурат в мёртвые тёмные глаза, так похожие на омут – то, откуда не возвращаются. — Уже выдохся? Слабак, — сплёвывает с желчью, пока на лице играет усмешка, — Ничего, завтра развлекусь с тобой побольше. Считай это приветствием. Мо Вэйюй разворачивается, собираясь уходить. Но вдруг улавливает шум и оборачивается: Чу Ваньнин, чудом ещё не потеряв сознание, дополз до брошенного ранее ножа, и лезвие опасно блеснуло в его руке. Правда, и теперь это вызвало лишь смех. — И что ты сделаешь этому достопочтенному? – останавливаясь, любопытствует дракон, — Ты даже пошевелиться не можешь. К чему тебе этот нож? Каким бы ни был он опасным, каким бы ядом его вы, людишки, не смазывали бы, пока он не коснётся этого достопочтенного, он будет в полном порядке. А разве ты теперь способен хоть кого-то хотя бы оцарапать? — Заткнись, — цедит первое своё слово Чу Ваньнин, — Я… — Что ты? Отомстишь мне? Нет, судя по тебе, «исполнишь свой долг и защитишь деревню». Как забавно! Защищать деревню, что продала тебя в обмен на годик благополучия. И он вновь залился гаркающим смехом. — Что смешного? — Твоя надежда. Ты ведь никому на самом деле не нужен. Этот достопочтенный немного наблюдал за деревней: все всегда тебя сторонились. Хоть кто-то был действительно против твоей жертвы? — Это не была жертва, — надрывающимся, держащимся из последних сил, но уже раз дрогнувшим голосом, возражает Чу Ваньнин, — Мне дали нож. Они верят в меня. — Ха! Конечно, они дали тебе нож. Ведь есть вероятность, что «жуткий и бездушный второй старейшина» замочит такую же жуткую и бездушную тварь, дракона Мо. Но прошло так много времени. Очевидно, что ты не справился со своей задачей. И ведь это было очевидно с самого начала! Ни один человек в одиночку не способен одолеть дракона, какой бы нож ему ни подсунули… Жуткий, отстранённый, вечно раздающий указания и жестоко наказывающий за проступки старейшина, как думаешь, хоть кто-то будет любить тебя настолько, чтобы прийти сюда за тобой? Чу Ваньнин не ответил. У него не осталось сил держать голову на весу, и он вновь свернулся на полу калачиком. По щекам тихо катились слёзы, и он никак не мог их остановить. Да и не хотел. Только нож, пропитанный ядом, он сжал ещё сильнее. — Ха! Даже теперь сжимаешь этот дрянной нож. И что ты с ним… Лезвие блеснуло слишком быстро, чтобы дракон успел что-то понять. Рука безвольно ударилась о камень, отпустив нож. Последняя слеза скатилась по щеке, и взгляд навсегда потух. Чу Ваньнин перерезал себе горло.