щастья.net

             В Балтийске Никиту встретил двоюродный брат Шпиля. Очень на него похожий — такой же долговязый, взъерошенный, лопоухий. И, несмотря на то что он работал в институте пограничной службы ФСБ, болтал без умолку. Про погоду, что дрянь, про птиц, что нахезали на его машину, про футбольный стадион, что стоит теперь без дела, про поляков-бензовозов, что ведут себя слишком развязно, про то, что в Чикаго (!) жить стало тошно и надо переезжать куда-нибудь в немецкие домики за Верхнее озеро. В общем, брат Шпиля ломал образ сдержанного и неразговорчивого разведчика Штирлица. Зато довёз до главной площади Калининграда.       Бросив вещи в гостевом доме, где Ник забронировал на пару дней комнатку, попросил девушку на рецепции вызвать такси. И направился во дворец спорта «Янтарный». Только этот объект подходил для того, чтобы найти базу клуба пляжного волейбола. Ведь больше никаких данных, где искать Артёма, у него не было. Только то, что он вернулся в Кёниг. Что неделю назад играл вместе с Сапегиным в Таррагоне на отборочном чемпионате. И что они вошли в состав участников Континентального кубка, хоть и не факт, что их сейчас допустят до Европейских соревнований.       На площади возле спортивного комплекса Никита ощутил всю «прелесть» переменчивого марта Восточной Пруссии. Только же он сомневался, что погода дрянь. Было солнце. А тут пронизывающий и сырой ветер, купол холода от тяжёлого серого неба. Леший замешкался при входе в комплекс, мрачно отливающий синим стеклом, — увидел сквозь двери, что внутри охраняемые вертушки. Впустят ли? И вдруг сквозь один из турникетов бодро протиснулся улыбающийся человек с рюкзаком за плечом. Даже сквозь стеклянную тонированную дверь Никита его узнал, это Сапегин.       Выйдя наружу, Сапегин почти прошёл мимо, но потом резко тормознул. Вернулся. Ухватился за рукав Никиты и с неподдельным удивлением воскликнул:       — Ух ты! Вот это хрен с горы!       — И тебе не хворать. — Никита отодрал его пальцы от своего рукава.       — Что-то ты изменился, я еле узнал. Не за Артом ли ты приехал?       — Да, я к нему. — На всякий случай отступил назад и добавил жёсткости голосу.       — Хм… Он сейчас не здесь — в Янтарном.       — А это что? — Никита показал на большую надпись «Дворец спорта Янтарный».       — Нет, он на базе в посёлке Янтарном. Поехали? Я туда, только домой заскочу, надо кое-что забрать…       — Что? Вот так просто ты меня к нему отвезёшь? — Никакой злобы или просто неприязни, что Ник увидел тогда, три месяца назад, не было.       — Так просто отвезу. Я тебе даже благодарен, ты сделал то, чего я не смог сделать. Вернул его мне. Вернее, спорту.       — А если опять заберу?       Сапегин белозубо и широкоформатно улыбнулся:       — Не получится. — Похлопал по плечу. — Что-то мне подсказывает, что это он тебя забрал. Гоу в машину, едем! Тем более сейчас дождь ливанёт.       Они добежали до синей «бэхи» M Sport, и действительно, как только уселись, на лобовое рваными потоками рухнула холодная вода. Всё стало ещё более серым и унылым. Сапегин лихо развернулся, явно красуясь перед уставшим и безмашинным гостем, и они покатили. Сначала до района с новенькими маловысотными, но холёными домиками с красными крышами. Там звезда пляжей нырнула в подъезд и вернулась с большой коробкой…       — Это тренажёр волейбольный, катапульта, — объяснил он Никите, когда они втискивали коробку в багажник, уже набитый доверху.       И только после этого они двинулись в Янтарный.       — Вижу, что ты офигеваешь от того, как я тебя встретил… Почти как дружбана, — начал разговор Сапегин.       — Есть такое.       — Это не потому, что ты классный чувак, скорее всего, наоборот, мудачье.       — На себя посмотри, еблан…       — Но я рад, что ты явился — не запылился, я даже уже сам думал ехать за тобой, — не стал замечать обратки Сапегин. — Может, Арт начистит тебе рыло и ему полегчает? Уж я не знаю, что ты там такого натворил, он мне не рассказывает по понятным причинам, но это покруче будет, чем просто фингал поставить.       — Ты тоже не просто фингал поставил…       — Я, в отличие от некоторых, никогда не был его парнем, я лишь напарник. И никаких надежд на меня и на мою взаимность у Арта никогда не было. Блядь, только помыл машину! — Это они въехали в зону тысячи и одной лужи, а мимо борзо промчался зачуханный газик, окатив «бэху» грязной жижей. — Он приехал под самый Новый год никакущий. Серый. Молчит. Вообще без эмоций. Стал пахать на тренировках, как железный человек. На Мальте — корт-бассейн-номер, и больше никуда. Он даже ноут с собой не взял, матери звонил по моему телефону, прикинь. — Сапегин говорил, смотря только на дорогу, не поворачиваясь и не улыбаясь. — Я не лез сначала. Но так можно потерять чувство плеча в связке. Я его и ценил-то прежде всего за то, что он чувствовал меня, с ним легко, надёжно и душевно.       Сапегин замолчал, раздул ноздри. Пустырь. Луга. Хутор. Лиственный лес. Опять луга. Опять лес. Сапегин съезжает к обочине.       — Гони сигарету… — неожиданно от чемпиона, настолько, что Никита не сразу сообразил ответить.       — Я… бросил.       — Жаль. Артём — гений в волейболе. Моцарт. Чутьё, бросок, удар, прыжок… То, чего я набирался годами, потом и кровью, через детское «нихачу», он просто имеет. Ему просто дано. Прикинь, при первой же тренировке он разбил мне нос. Без него — я ничто. Просто хороший игрок, суперсредняя лига. Я не знаю, что это. Чутьё? Волшебство? Мистика? Он круче и мастеровитее меня. Моя заслуга лишь… — Сапегин горько усмехнулся, — в том, что я его увидел. На белёсом песке Куршской косы. Я сначала подумал, что какой-то профи вздумал покидать мяч. Залип. Понял, что я так не умею. Я, который с девяти лет отрабатывал по три-четыре часа в день. Познакомились. Он сразу заинтересовался. Кольцов, это наш тренер, накрепко вцепился в него. Мы начали тренироваться, побеждать. У него был серьёзный прогресс. Потом вдруг эти влюблённые глаза. Сначала льстило. Я купался в этой его любви-обожании… Я подыгрывал. Но я не… не смог.       — Ты его избил.       — Избил. Но я же человек. Я сорвался тогда. Ну… и он сорвался. Перекрыл все подходы к себе. Бросил спорт. Прятался. Сбегал, как ребёнок. Я сперва выжидал, потом действовал…       — Опять бил?       — А потом он исчез, — незадачливый чемпион не заметил обвинения, — мы продули турнир. Потом второй.       — И тут тебе сообщили, где Тёмыч.       — Ну да… Я не хотел ехать. Кольцов настоял. Та-дам! Там я вижу тебя. И опять эти влюблённые глаза, но уже не в мою сторону. Я тогда уезжал от вас в полной безнадёге. А Тёмыч явился через месяц. Он по-прежнему гений, но… Пойми, сейчас он робот, автомат. А с роботами трудно, мёртво. Когда он вернулся, я стал подкатывать, выспрашивать. А он: «Отвали!» Стопятьсот «отвали» в мой адрес. Я стал провоцировать, язвить… А он ноль эмоций. Херово ему. Тогда я в открытую про тебя спросил. А он глаза на меня поднял и выдал: «А кто это?» Да-да, про тебя так. Что ты сделал-то?       — Предал, струсил…       — А подробности? Чтобы знать размер трагедии.       — Их не будет.       — Ладно. Тогда такой вопрос. Раз ты приехал спустя столько времени, да ещё и измученный такой, значит, любишь его? — Никита не ответил. — Лю-у-убишь. Я знаю, сказать это трудно. Но только так у тебя будет шанс. Я не смог его вернуть только потому, что ни я не любил, ни он. Только долбанная любовь может покрыть всё, даже предательство.       — Ты знаток.       — Я — чисто теоретик. — Сапегин вырулил на дорогу и со свирепым рычанием мотора погнал дальше. — Сам я пока не «в танцах». Да и не особо хочется, глядя на вас, на других знакомых. Все эти переживания, бессонница, слежки, ревность, мнительность, стискивание зубов, отчаяние… Ну их к чертям!       — Но есть ведь и другое. Восторг, удовольствие, доверие, покой — это чувство счастья…       — Угу, вот ты счастлив сейчас! И Арт тоже! Не-е-е… любовь — не моя тема. Короче, оживляй его.       — Я не уверен, что смогу.       — Захочешь — сможешь. Думай давай, что скажешь ему, ехать ещё минут десять.       Так-то Никита уже давно много сценариев их разговора в мыслях прописал. Каждую фразу взвесил несколько раз, даже репетировал, общаясь с фоткой, той самой, где Артём в пушистых наушниках на остановке стоит. Вариантов встречи было несколько, в зависимости от того, как поведёт себя Тёмыч. Но в любом случае Ник обязательно должен был сказать о том, как ему было плохо после матча, как он разругался со всеми пацанами, врезал Лёхе и переехал жить в шестьсот пятнадцатую, как в конце концов признался банде, когда те всё-таки ввалились в комнату с переговорами, что «не было никакого плана, что он сам хотел и хочет секса с Рыбачком, что у них было всё и он ни о чём не жалеет, что уебёт того, кто сольёт ролик в Сеть». Ник хотел, чтобы Тёмыч услышал, что он ничего не знал про камеру, что злосчастный видос ни к кому бы не попал и не попадёт, что он был в тупике, что повёлся на давление парней. И обязательно, что ложь о его прозвище, «Леший», вообще случайно возникла, как-то сама собой, а потом казалась незначительной ерундой…       И сейчас, в эти десять минут до Янтарного, Никита пытался собрать все эти сценарии в один. Но не получалось: слова путались, логика рушилась. Выходило так, словно он пытался оправдать свою трусость. Он бы сам слушать не стал такого ссыкливого гада.       Они подъехали к длинному дому с элементами фахверка, который стоял на песчаном склоне, плавно спускающемся к белёсому морю. Рядом с домом бело-голубой натянутый шатёр с большой надписью «DIG» — по-видимому, для волейбола. С другой стороны новенькая площадка воркаута, ограждённая незатейливым деревянным заборчиком, и указатель около тропинки, просвечивающей сквозь песок, «5 км». Тут же, неловко накренясь на склоне, отдыхал здоровый пыльный джип.       Их вышел встречать высокий парень с рыжей бородкой, в майке, шортах и в сланцах, но с маленькой шапочкой на макушке. Парень вместо приветствия похлопал Сапегина по плечу.       — Привёз?       — Ага. Суеты столько, как будто мы ракетную установку запросили, а не дешёвенькую катапульту. Вы поели?       — Конечно.       — Мне что-нибудь оставили?       — У Арта спроси.       — А где он?       — Где-где? У себя. Как всегда. Кого это ты привёз?       Никита подал рыжему руку:       — Никита. Я к Артёму приехал.       — Ого! — Парень многозначительно взглянул на Сапегина и неуверенно пожал руку Нику. — Я Михаил. Михаил Жирнов. Надеюсь, ты с хорошими новостями для Арта.       — Сейчас и узнаем. — Сапегин тихонько подтолкнул Лешего к крыльцу. — Нам туда.       В доме было темно, пахло сырым камнем, сосной и дошираком. Они прошли по коридору, поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж, снова по коридору, остановились перед никак не обозначенной белой дверью.       Сапегин громко постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь, провозглашая:       — Это я. И я не один.       И они вошли.       Артём лежал на деревянной тахте с причудливыми балясинами по стенке, но сразу встал к ним навстречу. Он почти не изменился. Только волосы теперь длиннее, перехвачены в один хвостик. Кожа более загорелая, зелёный цвет глаз не такой яркий, погасший, что ли. На переносице розовый след — наверное, от очков. Пальцы обеих рук обмотаны белым пластырем.       Как только Артём увидел Никиту, то сжал губы, сдвинул брови и решительно устремился вон из комнаты. Но Сапегин достаточно жёстко его перехватил, развернул и толкнул обратно, к тахте.       — Ни хуя! Ты никуда не пойдёшь, пока с ним не поговоришь! Чуть что, сразу удираешь! Ты-то что молчишь, герой?       Во рту у Никиты всё пересохло, и от сценариев остался лишь белый лист, всё стёрлось невидимым ластиком паники. Он вдруг сказал:       — Я привёз тебе джемпер с рыбами…       — Во дебилы! Оба! — взвыл Сапегин. И с раздражением вылетел из комнаты.       Звук хлопнувшей двери как будто сбил оторопь встречи. Никита и Артём наконец посмотрели друг на друга, глаза в глаза. С одной стороны надежда и отчаянье, с другой боль и... любовь — невозможная, горькая взвесь наполнила комнату. Повисшая пауза была вовсе не молчанием, в ней и сладострастный шёпот, и крик обиды, и шум спортзала, и заикание лжи, и громкие проклятия, и тихие признания, и счастливый смех, и хрипы ненависти… Всё это копилось и стремилось вырваться.       — Мне Радик написал, что ты ушёл из универа, — начал всё-таки Тёмыч, — зачем?       — Затем, что я там не могу. Не потому, что все узнали, а потому, что там нет тебя. — Ник сделал маленький шаг вперёд. — Я не уверен, сможешь ли ты меня простить. Я сомневаюсь, нужен ли тебе такой слабак и трус, как я… Но я должен сказать… — Ещё шаг, ещё навстречу к Артёму. — Я хочу, чтобы ты знал… — Третий шаг, и они совсем близко, настолько, что видно, как около глаза Тёмыча бьётся предательская жилка. — Я тебя люблю.       Что-то переменилось в лице Артёма. Паника? Недоверие? Страх?       — И даже если ты пошлёшь меня, я не уйду! — быстро-быстро добавил Леший и сделал ещё шаг. — Слышишь? Я не могу без тебя. Да, я оказался пидорасом. Но дай мне исправительное время… месяц… нет, два… нет, лучше год. Я буду рядом. Как там хотел Сапегин? Я согласен…       — А-а-а! При чём здесь Сапегин? Какой месяц и год? — заорал Артём, как будто прорвался какой-то нарыв, рухнула плотина, пала укреплённая стена. А во всех уголках длинного дома на берегу Балтики образовалась оцепенелая тишина. — Какой год? Су-у-ука! Я три месяца тебя ждал! Три! Су-у-ука! Любовь, говоришь? — Тёмыч схватил Ника за горло, толкнул к стене, прижал, надавил. Тишина в доме навострила уши. — У твоей любви сроки, что ли? До первого траха? До первого матча? До первого позора?       — Нет… хр-р-р… Нет сроков… — сипел Никитос.       — Ты, с-с-ука, знаешь, как болит внутри? Знаешь, как мне хотелось прыгнуть тогда с шестого? Знаешь, как я всю ночь ходил по городу, так как паром только утром?.. Знаешь, как я мечтал утонуть в этом, сука, Мальтийском проливе? Как мужики по клубу на меня жалостливо смотрят?       — Ф-ф-с-с… я лю-у-плю тебя… — уже почти хрипел Никита. А тишина стояла на низком старте.       Артём отпустил захват. Навалился своей тяжестью на Ника.       — И я люблю… — Прижался лбом к крашенной маслом стене. — Должен же ненавидеть…       — Никому ничего не должен, — прошептал Леший и начал целовать губы, щёки, подбородок, шею…       — Должен ненавидеть. Нельзя доверять, нельзя ждать, нельзя надеяться, нельзя чувствовать… — упрямо твердил Тёмыч, сдаваясь нетерпеливым губам.       — Чувствуй, пожалуйста, меня… Люби меня, суку...       — Нельзя любить, это всегда боль. Счастья нет, только боль.       — Оно есть... есть... и будет.       Артём перехватил поцелуи, стал сжимать сильными пальцами в перетяжках бока и ягодицы «этой суки», оставляя синяки. То ли влажное дыхание близкой малосольной Балтики, то ли испарения страсти, то ли полуобморочное состояние невменяемости окрасило мокрым их футболки со спины, окропило солёной росой их лбы, насытило тишину полуденным жаром выдоха.              — Эй! Вы там живы? — Стук по двери через час.       — Это Дюха. — Шёпотом в ухо.       — Что ему надо?       — Вечерняя тренировка.       — А исключения?       — Никаких исключений.       — Он всё-таки сволочь.       — Ник, тут такое дело… Мы с Дюхой скорее всего в Аргентину поедем… Насовсем. Ты же понимаешь, что теперь для нас спорт закрыт. А там зовут.       — Бля… Как я родителям скажу?       Артём округлил глаза и вытянулся на руке, нависая над Лешим:       — Так ты со мной?       — Однозначно.       — Ты точно Леший...       — Кто такой Леший?       — Тот, который меня шантажирует роликами, в которых затемняет моё же лицо, а не своё.       — А, этот урод! Нет его, он умер от страха месяца три назад.       — И что ты лыбишься? Я увидел это, только когда из Мальты вернулся! Ты же не думаешь, что я тогда смотрел ролик? Только самое начало, тебя, жрущего. Лыбится он, сука.       — Тс-с-с... Я всё расскажу, всё...              — Эй! Я слышу — вы живы! — Опять крик Сапегина. — Арт! Ку-ку! Отлепляйтесь уже! Пусть этот неприятный тип тоже на корт идёт, вдруг из него что-то получится? Сейчас я вас уделаю! Обоих!