Ты не один

      Голова кружилась, перед глазами всё плыло а в полутьме холодной полуподвальной камеры, куда его бросил караул проплывали зелёные мушки. Обоняние обострилось на столько, что он мог учуять даже тот суп, который сейчас ел охранник этажом выше. Ему казалось, что он даже слышал, как тот скребёт ложкой по дну тарелки, будто бы по его пустому желудку. Он живо представил как тот жирный боров откусывает ломоть хлеба с ветчиной и попытался сглотнуть пересохшим ртом. Желудок на несколько секунд болезненно сжался, но голод уже почти не мучил его.       Ещё пару дней назад он был настолько голоден, что готов был бросится на колени перед охраной, сделать всё что угодно за кусок хлеба и плошку воды. Он всё надеялся, что его накормят, ведь другим узникам исправно носили ту бурду, которую можно было с натяжкой назвать кашей. О нём забыли? Это было случайно? Бард понимал, что точно нет. Ему не простили дерзости, хамства тем, кто его арестовал, попытки унизить охрану. После того как Риенс сжёг ему руку, к слову ожог так и не начал заживать. Он стал мокнуть и гнить, и если поначалу он ещё перевязывал его кусками своей окровавленной рубахи, то сейчас просто не было сил даже поднять руку. Выкрикивая оскорбления охране, и не страшась угроз заткнуть ему рот кляпом, он всё же надеялся, что отделается побоями. Ну, парой сломанных рёбер, это как максимум, но всё вышло намного хуже. Никто не подходил к его камере вообще. На третий день бард понял, что убить барда напрямую никто не решится, его просто уморят голодом и жаждой. Его просто бросили здесь. Все его бросили: графиня, Геральт, охрана. Ох, Геральт, он ведь считал его лучше и честнее многих людей, которых видел в жизни. Грубый прямодушный ведьмак, барду казалось, что в нём есть какое-то благородство, что он не способен предать или бросить тех, кто доверился ему. Ну не может тот, кто до последнего защищает любую тварь, при условии, что она разумна и неопасна, бросить человека на произвол судьбы. И как горько было осознавать, что ведьмак такой же как все, что он выдумал себе Геральта, который вытащит из любой беды, убережёт, обматерит и они продолжат свой путь дальше. Геральт будет рубить нечисть, а он сочинять баллады, о доблести, дружбе, любви. Всё оказалось бредом и сейчас он остро осознавал, что умрёт в этой камере от голода, всеми покинутый, забытый, и никто не похоронит его. Тело выволокут за руки и за ноги, бросят на заднем дворе, где он пролежит ещё с неделю, раздуется, почернеет, завоняет, а всё что осталось — сожгут и останется от него только жирная вонючая сажа. Такая перспектива не испугала его, но вызвала грусть и желание завыть от тоски.       Первые два дня всё шло неплохо. Когда он только начинал кочевать и петь баллады он частенько оставался голодным. Его это не особо заботило, правда были ещё кислые яблоки, которые тогда скрашивали его голод. Здесь не было ничего, пришлось смириться. Оставалась надежда, что Геральт спасёт его, только она была пустой. Геральт даже не знал где он, а если и знал? Он не придёт. Организм угасал, и угасал быстро. Сначала желудок превратился в бездну, которая засасывала его, потом начала болеть голова. Тупая пульсация становилась сильнее и сильнее, хотелось биться о стену, разбить лицо в кровь, лишь бы всё это прекратилось. Потом начали болеть все кости, тело превратилось в оголённый нерв, он хотел есть и чтобы отвлечься от мыслей о еде решил начать двигаться, ходить, прыгать, подтягиваться до изнеможения. Всё что угодно лишь бы отвлечься, но это было невозможно — ноги уже не держали его. А потом боги сжалились над ним, голод отступил, почти исчез, оставив пустоту после себя и это означало начало конца, тело было объято смертным холодом, теперь бард постоянно спал и в те редкие минуты, когда он открывал глаза ему казалось, что стены камеры покрыты синим льдом. Из каких-то садистских соображений ему оставляли воду, чтобы дольше мучился, но он никогда не видел, кто это делал. Воду приносили ночью или когда он был без сознания, но было уже всё равно. Свет мерк в глазах и дыхание смерти было всё отчётливее. Он не слышал битвы в коридоре, не заметил, как распахнулась дверь, и не знал, что Геральт стоит над ним. Хорошо, что не знал, ведьмак, разыскавший его по своим мотивам, замер на несколько секунд. Перед ним лежал истощённый труп, даже чуткое ведьмачье ухо едва-едва улавливало удары ослабшего сердца. Кости на лице Лютика настолько проступили, что скулы грозились прорезать щёки. Руки теперь были тонкие как палки, а пальцы правой руки были серьёзно покалечены. Выругавшись, Геральт, подхватил барда на руки, ощущая, насколько он стал лёгким и слабым, злясь на тюремщиков, Йенифер, себя. Остро осознавая, что наивный бард попал в беду именно из-за него Геральт почти бегом бежал к выходу отгоняя мысли о том, как Лютик мучился от голода, угрожал ли он тюремщикам тем, что придёт ведьмак, и возможно ли всё исправить. И в этот миг он поклялся, что вытряхнет любую чародейку, любого мага и знахаря, но поставит барда на ноги.       Смерть была милосердна. Она дарила тепло и покой, она ласкала призрачным светом сквозь сомкнутые веки, она окутала шёлковым коконом искалеченную руку и подарила мягкость усталым и болящим костям. Она подарила иллюзию вкусов. Что-то истошно сладкое было на языке, но вкус быстро пропадал. Следом была соль, она держалась дольше, протекала в горло и не задерживаясь текла дальше. Потом был покой и тишина, свет не отступал, он становился ярче и ярче, иногда сменялся полумраком и снова возвращался. Милосердная смерть дарила иллюзии и слышались голоса, знакомые, встревоженные и сердитые, расстроенные и обнадёживающие. Смерть заставила его вспомнить вкус молока и запах хлеба. Смерть разбудила голод, но на этот раз он не был жесток. — Геральт, тише! — Трисс глазами показала на застонавшего барда. Лютик поморщился и приоткрыл глаза. Мир обрёл краски, холод отступил и первое, что он увидел, янтарные глаза, с тревогой смотрящие на него. Знакомые натруженные руки потянулись к нему, помогая сесть, а затем к губам поднесли чашу с бульоном. — Лютик, ты не один. Не один.