Ты не один

Все мысли были только об одном: что ему сказать? Что он должен ему сказать потом? А потом это когда? Когда очнётся. А очнётся ли? А если очнётся, то в каком состоянии? Ведьмак не находил себе места, он всё прокручивал прошлое и думал, думал, думал. Лютик, я допускаю, что был не прав там на горе, но ты должен понять, те разговоры были неумес… — Геральт. Геральт? Геральт! — ведьмак настолько ушёл в свои мысли, что не заметил, как к нему подошла рыжая чародейка, а такого не бывало никогда. — Трисс, он… — Прости, — она развела руками, — я не способна ему помочь. — Как?! А кто может! Ты же маг, долбаный маг! Ты можешь его вылечить! Я не верю… Голос внезапно исчез а Трисс посмотрела на него печально и серьёзно. — Маги не всесильны. Будь на нём раны, раздробленные кости, ожоги — я бы смогла лечить. Но его просто морили голодом, тело его ослабло и мне не откуда взять силы для восстановления, ведь ничто не берётся из ничего. — Он очнётся? Он будет жить? И звучало не грозное рычание, а робкая надежда. Слабая как дуновение ветерка. Лютик должен очнуться и тогда он скажет ему, что надо быть сильнее, не надо лезть в неприятности. Что его язык — его враг. И что… — Геральт! Ты вообще слушаешь меня?! — в голосе Трисс прорезалась злость. — Я могу поддержать его сердце, недолго. И печень, но мои силы не безграничны. Он должен начать справляться сам. Иди и принеси сюда детский рожок для кормления, воду, сахар, овощной отвар. Живо!       Он очнётся. И вот тогда получит за своё разгильдяйство. Нужно сказать, что его болтовня раздражает. И песни его ужасны, пусть и поют их все вокруг. И бренчание на лютне вызывает головную боль. И Ярпен был трижды прав, когда просил заткнуться. Ведь он очнётся.       Руки Трисс светятся голубым и она пытается влить немного силы, но это тяжело. Впечатление, что несносный бард сдался. Повинуясь приказам магички, Геральт развёл в воде сахар. Много сахара, открыл барду рот, что оказалось непросто сделать и всунув туда рожок начал вливать сладкую воду. По капле, как новорожденному кутьку. Сначала ничего не происходило, затем Лютик начал сглатывать и вдруг жадно зачмокал, как младенец, истосковавшийся по материнской груди. Он тянул воду ничего не понимая, не открывая глаз и когда ничего не осталось снова причмокнул губами.       Он очнётся. И вот тогда узнает, что никто не обязан с ним нянчится. Что язык надо держать за зубами и не провоцировать охрану. Что Геральт ничуть не удивлён, что всё это закончилось именно так. Трисс всё стояла рядом, всё что-то шептала и шептала, а Геральт опустился в изножье кровати. Он будто бы впервые увидел сожжённую руку Лютика и вздрогнул, представляя какую боль причиняла мокнущая и гноящаяся ожоговая рана. Трисс пыталась спасти жизнь а ведьмак впервые чувствуя себя бесполезным полез в сумку с бальзамами отыскивая хоть что-то, что поможет руке музыканта. Мази было ничтожно мало, но лучше чем ничего. Геральт осторожно разлепил склеенные пальцы, покрыл их тонким слоем лекарства и начал перевязывать, палец за пальцем. Осторожно обработал ладонь и устроил поверх одеяла. — Геральт, пои его отваром. Быстрее, — по лицу Трисс струился пот. В этот раз было легче. Лютик выпил половину, а потом начал давиться. Пришлось остановиться, но было ясно, бард хочет жить.       Он очнётся и так и быть, Геральт попросит прощения за то, что оставил его на горе. Не то чтобы он виноват, но пусть бард потешит своё самолюбие. Это будет правильно. И пусть расскажет, во что ввязался и куда подевалась Йенифер и дитя Предназначения. Он очнётся. Геральту кажется, что мир фальшив насквозь. Трисс отступила, но сделала всё что могла. Он это прекрасно понимал. Щёки барда слегка порозовели, даже казалось, что лицо теперь не такое осунувшееся. — Геральт, попробуй напоить его из чашки. С трудом, но бард смог пить. Смертная тень схлынула с его лица и теперь он был похож на тяжело больного. Трисс вздохнула, рыжие её волосы растрепались, глаза метали молнии. — Теперь мы можем только ждать и поить его. Он очнётся. Наверное завтра. Несносный, глупый, пустозвонный. Из-за него столько дерьма, что можно утонуть. Надо обязательно сказать ему, что не зря он требовал от судьбы благословенной тишины. — Трисс! Он лежит уже четыре дня. Когда он очнётся? — Геральт, ты много от меня хочешь! И от него тоже! Он почти шагнул за грань. Зачем ты терзаешь меня, если сам считаешь его своим проклятием и пустомелей? — Трисс! Он несносен, его лютня доводит до белого каления, он вечно лезет в неприятности! Он… единственный кто считает меня человеком, — и Геральт замер, поражённый этой мыслью, — и единственный кто не вздрагивает в отвращении или ужасе глядя в мои глаза. И первый, кто доверчиво повернулся ко мне спиной и не искал подвоха в моих словах. И я скажу ему… С кровати послышался исполненный муки стон, который мог принадлежать полузадушенной зверюшке, но никак не человеку. — Геральт, тише!       Ведьмак обернулся и увидел как бард распахнул серые, всё ещё мутные от голода глаза. Вот теперь он понял, что скажет Лютику. Осторожно подхватив удивлённого барда под руку, он потянул его вверх, пристроил под спину подушку, плотнее укутал одеялом и будто бы виновато протянул ему чашку с бульоном. — Лютик, ты не один. Не один.