Юг

Май 1921 года

– Подполковник, сообщите господину послу, что я рад найти в лице короля его страны нашего союзника. Альфонс Элрик, дёрнув уголком губ от удовольствия быть на своём месте, быстро отчеканил что-то на тарабарском языке коренастому сухому южанину, стоящему перед ним и фюрером Мустангом. Посол странно улыбнулся, обнажая свои неожиданно белоснежные, хоть и кривые зубы. Рой мысленно – естественно, внешне он не мог себе этого позволить, – поджал губы. Было в этом человеке что-то, что ему категорически не нравилось. Бейлербей Озлем Каракоза был мужчиной лет пятидесяти, действительно сухим, поджарым, но вместе с тем довольно коренастым. Он носил исключительно национальный костюм Аэруго и держал руки сложенными на животе поверх широкого шёлкового пояса, словно бы демонстрируя отсутствие «камня за пазухой». Очевидно, он стремился производить впечатление человека добродушного, весёлого и немощного, но вся его наружность почему-то говорила о том, что он таковым не является. Тело его, тщательно спрятанное под складками роскошного халата, явно было ещё крепким и сильным, и по редким движениям его плеч можно было догадаться (что и сделали Мустанг и Альфонс, довольно-таки неплохо разбирающиеся в этом), что он хорош в единоборствах. Но больше всего настораживало выражение его лица – худого, смуглого, с острыми скулами. И даже не столько всё лицо, сколько глаза. Альфонс никому не говорил об этом – ни Мустангу, ни тем более старшему брату Эдварду, – но на протяжении тех нескольких дней, что он провёл вместе с фюрером и Каракозой в качестве переводчика и дипломата на переговорах, ему всё более и более неловко становилось смотреть в глаза послу. Больше того – ему непроизвольно становилось жутко, когда он ловил этот взгляд на себе. Было что-то пугающее в хищном прищуре тёмно-серых глаз бейлербея, в сухих морщинках, разбегавшихся от уголков внешнего века, в странном ощущении маслянистости, которое оставлял этот взгляд в душе младшего Элрика. Сколько бы он ни старался одёргивать себя и убеждать, что у него слишком уж разыгрывается воображение, ничего не получалось – и он с нетерпением дожидался, когда же этот человек уедет обратно в свою страну. И сегодня, слава Фламелю, был последний день переговоров. После этого Алу не нужно будет больше находиться при Каракозе, и он мог с чистой совестью сбежать обратно в кабинет фюрера к брату, чьи светлые и ясные, наполненные до краёв любовью карие глаза буквально смывали с него это неприятное ощущение испачканности. Бейлербей что-то вальяжно ответил, сложив руки на груди, и Ал торопливо передал фюреру слова о том, что тот счастлив быть посредником в беседах столь высоких властителей Вселенной. Мустанг едва не поморщился, но вместе этого сдержанно улыбнулся. – Что ж, в таком случае, полагаю, что переговоры… Внезапно Каракоза перебил его, оживлённо затараторив на своём языке. Рой удивлённо покосился на нахмурившегося Альфонса. – Что он говорит? – Он говорит, что ему было приятно вести с нашей страной и в частности с вами при моей помощи переговоры и спрашивает, нельзя ли ему в память о неделе, проведённой здесь, и той будущей неделе, что он здесь ещё проведёт на культурных мероприятиях, увезти домой что-то вроде… сувенира? Да, пожалуй, это можно именно так перевести. Фюрер фыркнул, надевая фуражку. – Ну разумеется, с удовольствием предоставлю, если это в моих силах, для посла нашего нового друга… Альфонс, спроси, чего бы он хотел. Ал перевёл слова Мустанга, и лицо бейлербея внезапно просияло чем-то чуть ли не зверским. Он бросил какую-то короткую фразу и, не переставая улыбаться, кивнул Альфонсу. Рой снова с недоумением покосился на того и ошарашенно вздёрнул брови: Ал, белый, как полотно, отступил назад и отрицательно покачал головой. Каракоза улыбнулся ещё приторнее и повторил ту же фразу. – Ал, – фюрер позволял себе такое обращение только в крайних случаях, – Ал, в чём дело? Что он просит? Альфонс медленно повернул голову к фюреру, сглотнул, криво улыбнувшись, и неверными губами пробормотал: – Меня.

***

– Эд, тебя зовёт фюрер, – Альфонс, запыхавшись, прислонился к дверному косяку. Эдвард, только что перекидывавшийся сердитыми, но весёлыми репликами со своим лучшим другом Расселом Трингамом, который с прошедшей зимы на пару с Флетчером работал тоже в кабинете Мустанга, повернулся к своему младшему брату с весёлой, хотя и ехидной улыбкой. – Что, вы закончили с этим вашим… – впрочем, как только глаза Эда остановились на лице Ала, улыбка тут же пропала с его губ. – Ал, что случилось? На тебе лица нет. – Фюрер просил тебя срочно заглянуть в дело номер 195 и вместе со мной прийти к нему в кабинет для переговоров, – младший Элрик, отвернувшись, гипнотизировал узоры на деревянной панели. – Сто девяносто пять? – вскинул голову от вороха бумаг лучший друг Ала, Флетчер Трингам. – Это же… – потрясённо пробормотал его старший брат, переглядываясь с Эдом. «Дело 195» в команде Мустанга означало дело погибшего Хьюза – иными словами, это был не конкретный приказ, а кодовое слово, что-то в духе «код красный». – Ал, рассказывай, – тоном, не терпящим возражений, потребовал Эдвард, вставая из-за стола. – Да что рассказывать, – Альфонс, скрестив руки на груди, чтобы никто не видел их мелкого подрагиванья, истерично хмыкнул, не отводя глаз от особо живописного следа сучка. – Господин бейлербей Каракоза потребовал себе сувенир на память, причём сувенир довольно конкретный и, если он этот сувенир не получит, то обещает смертельную обиду своего султана на нашу страну и угрозу военного вторжения… – Ну и что же этот ваш бейлербей мог такого потребовать, что мы оказались на пороге войны? – Эд закатил глаза, хотя сердце у него нехорошо ёкнуло. – Ну… дело в том, что… он попросил меня, – Ал, снова сглотнув, всё же решился исподлобья взглянуть на старшего. Секунд десять в кабинете висела потрясающая тишина. Прервал её Эд, хриплым, подрагивающим от скрываемой ярости голосом, вкрадчиво переспросил: – Он что? – Он. Попросил. Меня. В качестве… в качестве сам понимаешь кого. На Ближнем Востоке людей только с такими целями и покупают, – болезненно улыбнулся ему в ответ Альфонс. Ещё несколько секунд тишины и… – Я его просто убью. И всё, – коротко зло подытожил Эдвард, застёгивая до последней пуговицы китель и широкими шагами подходя к младшему. – Нам нельзя… – А мне плевать, что нельзя. Я ему покажу, как на моего младшего брата заглядываться. Он у меня… – Эд явно был в бешенстве. Впрочем, не он один. – Мы знаем прекрасный способ избавиться от тела, реактивов хватит, – бесстрастно сообщил Рассел, пока Флетчер молча поправлял смявшийся белый халат. – Но… – Ал, послушай, никто из нас не позволит тебя и пальцем тронуть. И ты это знаешь, – тихо сообщил Алу его лучший друг, тоже оказываясь рядом с ним. – Пальцем тронуть? Да я его за одни эти слова… Как он только посмел подумать! – прорычал Эд, до боли сжимая в своей ладони пальцы наконец-то выдохнувшего Альфонса, и, не намереваясь больше рассуждать, бросился в коридор. Полубегом направляясь обратно, чувствуя стальную хватку любимого брата, слыша за собой торопливые шаги друзей, Ал ощутил уже с неделю не испытываемое им чувство спокойствия и защищённости. Не то, чтобы ему было, чего действительно бояться. Он – взрослый двадцатилетний парень, владеющий алхимией и боевыми искусствами на высшем уровне, – но всё же перед тем человеком он чувствовал нечто вроде первородного ужаса, когда сам столбенел и не мог двигаться. Даже присутствие Роя, который держал себя с Элриками, как ворчливый и строгий, но всё же отец, не приносило долгожданного спокойствия. А вот Эд… Ал потому и не говорил ему ничего, что знал, чем это закончится. Хотя Эдвард всю неделю допытывался, отчего младший по вечерам, когда они оставались наедине дома, льнул к нему, как маленький котёнок: «Ал, ты в порядке? У тебя ничего не болит? Тебя кто-то обидел? Только скажи мне, кто, и я его!..» Альфонс со смехом отшучивался, что это просто приступы экзальтированной братской любви. Но уж слишком они были сильные по сравнению с обычными (что вообще было удивительно – уж на что Ал любил прикосновения, объятия, поцелуи и прочее…), чтобы внимательный и чуткий до всего, что касалось младшего, Эд не встревожился. Теперь же старший Элрик просто был в бешенстве. Не на Ала – хотя вечером тому явно предстоял серьёзный разговор на тему «Почему ты мне ничего не сказал раньше???», – а на того, кто осмелился позариться на младшего. Эдвард был бесконечно ревнивым человеком. Особенно в том, что касалось его Альфонса.

***

Рой зло смотрел прямо в глаза послу, когда вся четвёрка влетела в кабинет и Эд с порога рявкнул: – Как это всё понимать, Рой?! Мустанг обернулся, Каракоза изумлённо и внимательно обвёл взглядом четырёх высоких и красивых молодых людей, из которых он знал лишь одного – того, кого и попросил у фюрера. На его губах вновь распустилась пугающая до омерзения (Эд, Рассел и Флетчер моментально поняли нервозность Ала в последние дни) улыбка, и он выдал на чистейшем аместрийском: – Нехорошо прятать такие сокровища в глубине страны. Знаете, я даже готов заплатить… за всех четверых. Чтобы им скучно не было. Альфонс моментально вспыхнул, как маков цвет (то есть, все эти дни этот человек сознательно притворялся, что не понимает их языка, только чтобы Ал…), Рассел инстинктивно прикрыл рукой ошарашенно открывшего рот Флетчера, а Эдвард, не выпуская ладони младшего из своей руки, задохнулся возмущением. Мустанг шагнул вперёд, как бы закрывая молодёжь своей спиной, и, яростно сверкнув глазами, процедил: – В нашей стране не торгуют людьми. Тем более не собираюсь этого делать я. Тем более собственными детьми. – Детьми? – Каракоза хитро сощурился. – Но они на вас совсем не похожи… вы тёмный, а они все светленькие и очаровательные… – Это не имеет никакого значения, – Рой, явно внутренне доведённый до белого каления тем, что кто-то посмел позариться – пусть даже мысленно – на дорогих ему людей, почти шипел, нависая над послом. – Я вам не позволю… – Ну не хотите четверых – отдайте хотя бы одного, которого я просил с самого начала, – елейно промурлыкал, как будто его ничего не смущало, берлибей. – Того, который прекрасно говорит на моём языке и чудесно улыбается, Альфонса, если не ошибаюсь… – Я же вам сказал… Эдвард не дал Мустангу договорить. Выпустив ладонь Ала, он в два широких шага оказался перед Каракозой, оттолкнул плечом фюрера и, глядя сверкающими от гнева карими глазами в серо-чёрные глаза посла, звенящим голосом, чеканя каждое слово, произнёс: – Если вы посмеете приблизиться к моему младшему брату ближе, чем на два метра, я вас убью. И мне плевать, чем это закончится. Только посмейте – и вам не жить. Это мой брат. И я убью любого, кто посмеет что-то сделать с ним против его воли. – Эд… – еле слышно пробормотал красный, как свёкла, Альфонс. Посол, выдержав взгляд старшего Элрика, угрожающе усмехнулся. – Вот, значит, как… не хочешь делиться? На плечо Эдварду легла ладонь фюрера – и очень кстати: если бы не это, Эд бы точно не сдержался и заехал металлической рукой по носу этой сволочи. А так лишь прошипел сквозь зубы: – Да, не хочу и не буду. Только это не мой выбор, а его. Они ещё секунд пять смотрели друг другу в глаза, после чего Каракоза выпрямился (до этого он стоял, слегка наклонившись вперёд) и с выражением искреннего сожаления и удивления покачал головой: – Вот вы как… вы готовы пожертвовать даже миром и начать новую войну, на которой могут погибнуть тысячи людей, из-за одного мальчика?.. На этот раз Эд не успел ответить. – Да, – просто и спокойно произнёс Мустанг, мягким движением руки отстраняя Эдварда и оказываясь лицом к лицу с послом. – Да, готовы, – потому что Аместрису дорога жизнь и судьба каждого отдельного человека. Раз уж вы говорите на нашем языке, позвольте мне прямо изложить свою позицию. Мы не продаём людей. Мы не измываемся над их волей. Мы не принуждаем их. В прошлом мы совершили много ошибок – это правда. Теперь принцип нашего государства – всё для человека. Вы можете думать, что здесь замешаны мои личные интересы – я не стану отрицать, что это так. Для меня каждый из «мальчиков», стоящих за моей спиной, мне дорог так, как был бы дорог родной сын. Но я с чистой совестью говорю вам, что мы бы начали войну, если бы вы попытались причинить зло хоть одному из них, поскольку я бы отдал аналогичный приказ и в том случае, если бы кто-то совершил покушение любого рода на любого из жителей Аместриса. И если вы сомневаетесь, что люди встали бы и пошли… – То вы ошибаетесь, – подхватил Рассел, оказываясь за правым плечом Мустанга рядом с Эдвардом, – потому что любой аместриец знает, что, если бы на месте этого человека оказался бы он или любой из близких и дорогих ему людей, все точно так же встали бы, чтобы наказать обидчика и спасти обиженного. Это если в общем. А в частности… – А в частности, – Флетчер подошёл к своему старшему брату, – дело ещё в том, что вам хочется получить того человека, которого обожают не только все находящиеся в этой комнате, но и вся страна, за редким исключением тех, кто никогда не слышал об Альфонсе Элрике. Вы хотите, чтобы в вашем распоряжении оказался самый добрый, светлый и прекрасный человек из всех, кого я – мы – весь Аместрис – знаем. И вы думаете… мы вам это позволим? – Флетчер насмешливо улыбнулся. – Я не буду вам рассказывать, что я сделаю, если вы хоть пальцем тронете моего лучшего друга. Потому что лучше вам этого не знать – поверьте, я врач, а мой старший брат – алхимик-лаборант высшей категории. От вас не останется даже мокрого места. Рассел кивнул в подтверждение слов младшего. Рой многозначительно хмыкнул, скрещивая руки на груди. На лице бейлербея в первый раз за всё время разговора мелькнуло что-то похожее на страх. Он не ожидал встретить такое сопротивление. Четыре человека, вытянувшиеся сейчас прямо перед ним, действительно, кажется, были готовы убить его за пятого, стоявшего с опущенной головой за их спинами. Поэтому пока ему ничего не оставалось, кроме как… – Хорошо, я понял, – он старательно улыбнулся, поднимая руки в знак признания поражения. – Забудем мои слова как плохую шутку. Я передам бумаги моему султану, и между нашими государствами не останется никаких недоразумений. Ни вам, ни мне проблемы не нужны. Верно? Эд, Рассел и Флетчер недоверчиво переглянулись. Мустанг поджал губы. Слишком просто. Слишком быстро он сдался. Несмотря на то, что просьба Каракозы оскорбила самого фюрера до глубины души (как вообще могло быть такое сказано к концу первой четверти двадцатого века?), посол ему казался человеком, не склонным сдавать свои позиции даже после гор аргументов. И всё-таки… – Верно, – Рой кивнул, кашлянув. – Но я бы хотел с вами обговорить ещё пару моментов. Так как вы, как мы могли убедиться, действительно хорошо говорите по-аместрийски, я могу отпустить моих подчинённых и поговорить с вами с глазу на глаз? Каракоза явно сдержал вздох сожаления и, сложив руки на груди, поклонился: – Как вам будет угодно. – Прекрасно. Полковник Элрик, подполковник Элрик, майор Трингам-старший, майор Трингам-младший, – вы можете быть свободны. – Есть, сэр, – все четверо (буквально в начале марта Рассел и Флетчер тоже дали присягу и официально теперь входили в штат государственных алхимиков наряду с друзьями, которых, естественно и неудивительно, повысили) отдали честь. Ал пропустил Трингамов (оба ободряюще хлопнули его, смущённого и растроганного донельзя) вперёд, дожидаясь старшего брата. Эдвард мягко успокаивающе улыбнулся ему. Но уже когда они вместе выходили из кабинета, какое-то пятое чувство вынудило Эда обернуться. То, что он увидел, заставило у старшего Элрика внутри всё перевернуться. Каракоза похотливыми маслянистыми глазами смотрел на Альфонса, и в них читалась такая уж воистину звериная страсть, что Эдвард инстинктивно притянул к себе Ала за талию, как будто забыв, что в форме, особенно в самом штабе, проявления чувств такого рода были запрещены. Альфонс удивлённо покосился на брата, но ничего не сказал. Собственнический жест старшего наоборот успокоил его. А посол, поймавший испуганный, но злой и решительный взгляд Эда, тут же отвёл глаза, делая вид, что внимательно слушает Мустанга. Эдвард, плотно закрыв свободной рукой за собой дверь, хмуро объявил – так, чтобы его слышали только три человека – Альфонс, которого он крепко прижимал к себе, Рассел и Флетчер, без малейшей насмешки или иронии смотрящие на него одинаково внимательными синими глазами из тьмы коридора: – Ал, ты больше никуда в одиночку не ходишь.

***

Этим же вечером в шикарно обставленной дорогими предметами роскоши городской посольской резиденции, не зажигая свет и не задвигая шторы, позволяя голубым весенним сумеркам заливать всю огромную гостиную, в кресле, обитом алым бархатом с золотым шитьём, сидел посол бейлербей Каракоза. Его жуткие, пугающие всех серые глаза, были прикрыты, на губах блуждала улыбка похотливого наслаждения. Его мысли были заняты во всех красках воображаемой им себе картиной, а сухая тёмная рука совершала ритмичные энергичные движения. «Я этого так просто не оставлю… Я хочу его. Как хорош был бы этот светловолосый мальчик с огромными глазами и пушистыми тёмными ресницами, – думал Каракоза, чувствуя, как ему сводит скулы от вожделения, – полностью раздетый – а какая у него, должно быть, фигура, так сидит на нём эта военная форма! – связанный, беззащитный, стонущий от того, что я с ним делаю… сжать до боли его узкие бёдра, прикусить кожу на ключицах, заставить его молить о пощаде – и не дать ему возможности делать этого… и… боже… – он зарычал, чувствуя, что уже близок к финалу. – Нет, Стальной алхимик, я заберу его себе… себе. Он будет мой».

***

Альфонс выгнулся животом и долго, наивно – почти как ребёнок, - не отдавая себе ни в чём отчёта, громко застонал. Эдвард, до боли сжимающий его бёдра, медленно, наслаждаясь каждым ощущением, движением, оттенком вкуса, сглотнул. Прижавшись лбом к горячему и мелко подрагивающему от только что пережитого телу, Эд нехотя, с сожалением отпустил младшего брата и поднял глаза на его лицо. Старшего Элрика моментально как током прошибло от взгляда бездонных огромных карих глаз Альфонса, глядящих на него не то что с восторгом – с абсолютным, возведённым в последнюю степень обожанием. – Пресвятая Истина, Ал, за твои глаза я… я даже не знаю, что сделаю! Всего мало будет! Люди говорят: «Душу продам», а я не только душу… я что угодно… В приглушённом свете прикроватной лампы (в последнее время они вообще перестали её выключать при таких случаях, чтобы лучше видеть друг друга) Эд с нежностью заметил, как порозовели от смущения мягкие щёки брата – и счастливо засмеялся. – Господи, как же я тебя обожаю! Ал промычал что-то неразборчивое, и Эдвард торопливо наклонился к его лицу, чтобы избавить младшего от кляпа и тут же заткнуть его поцелуем. – М-ф… Эд… Эд… – Больно было? – заботливо и обеспокоенно поинтересовался тот, ослабляя, а затем и совсем развязывая верёвки, которыми были плотно обвиты руки и ноги Ала и оставляя лёгкие поцелуи на коже, где остались вмятины. – Нет… а если бы и да – ты же знаешь, что мне так нравится, когда это делаешь ты, – ещё хриплым от возбуждения и громких стонов голосом ответил ему Альфонс, радостно улыбаясь и позволяя старшему покрывать поцелуями его щиколотки, голени, живот, локти, запястья, ключицы… – Только я? Ты что же, проверял с кем-то ещё? – Зачем мне проверять, когда меня никто, кроме тебя, не интересует? – Правда? – Эд со смехом опустился на подушку рядом и сгрёб Альфонса в охапку, укрывая их обоих одеялом. – Конечно правда, дурак, – фыркнул Ал ему в шею. И тут же вдруг посерьёрзнев, тихо добавил: – Я не хочу принадлежать никому, кроме тебя. Я же только твой. Можно? – Можно, – растроганно прошептал ему в макушку Эдвард, ещё крепче стискивая Альфонса в объятиях. – Ты и есть только мой. И ничей больше. – Эд… – Да? – Пожалуйста… не отдавай меня… ему, – Ал вдруг ни с того ни с сего ткнулся носом Эду в щёку и сглотнул. Старший Элрик мысленно чертыхнулся. «Я его всё-таки убью». – Ну Э-эд… – А, да, я забыл, что ты тоже мои мысли читаешь… Ал, я тебя не отдам ни ему, ни кому бы то ни было вообще. Ты моё солнце. И только моё. Я жуткий собственник, и ты это знаешь. – Знаю, – Альфонс успокоенно хихикнул, - в последний раз ты меня ревновал к голубю на карнизе окна в Штабе, потому что я слишком долго на него смотрел… – Ты правда на него пялился! – И что? – А надо было на меня! – Ты всё равно в этот момент по телефону разговаривал! – Ну и что! Они в шутку пререкались в таком духе ещё с полчаса, пока Ал, полностью расслабившийся в объятиях Эдварда, не заснул почти безмятежным сном, изредка разве что морщась, как от чего-то неприятного, и прижимаясь сильнее щекой к плечу старшего. К Эду же сон не приходил ещё долго. Старший Элрик часов до двух ночи ласково водил пальцами по спине и плечам младшего и заворожённо следил, как лунные блики сверкают на его растрепавшихся волосах. «И всё-таки я тебя никому не отдам. Особенно ему. И я всё равно убью его – за то, что он тебя так напугал».