Любовная прелюдия

☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆ На два дня Ханна застряла в поместье Элайджи. Каждый раз, когда она пыталась выскользнуть за дверь или даже открыть окно, Элайджа был рядом, чтобы пригвоздить ее раздраженным взглядом. После первого дня она перестала искать пути к бегству и утешала себя мыслями о том, чтобы покалечить братьев. Если Стефан, который когда-то был потрошителем, боялся того, что они могли сделать, то толкать Элайджу мимо его прагматичного чувства гостеприимства было бы выстрелом себе в ногу. Она не собиралась умирать до того, как получит свою чертову степень, большое вам спасибо. Ханна разорвала свой клубничный круассан, взяла каждый маленький кусочек в рот и дала ему растаять, просто чтобы было чем заняться. Даже взбитые вручную сливки и сахарная пудра не могли успокоить ее гнев. Латте со льдом, невинно стоявший рядом, был следующим объектом, принявшим на себя основную тяжесть ее разочарования, она изо всех сил старалась быть как можно более раздражающей и громко прихлебывала его. Она была не настолько глупа, чтобы рискнуть сбежать без запасного плана, но Ханна могла попытаться досадить Элайдже до смерти. — Тебя очень повезло, что я тебя так люблю. Я бы убил другого за такие плохие манеры за столом. — Протянул Элайджа, входя в ее спальню. Он одарил ее улыбкой, чтобы убедить, что он просто шутит. Ханна не ответила. — Я нахожу странным, что ты знаешь мой обычный порядок завтрака, — вместо этого сказала Ханна. — Я невероятно предан тем, кто мне дорог. Конечно, я знаю, как ты распорядилась насчет завтрака. — Я знаю, что это так. И какого бедного бариста ты вынудил выболтать мои секреты? Это была Лана, не так ли? — Эта девушка, наверное, просто хотела помочь. Ханна сделала ему одолжение и сделала более спокойный глоток, покачав головой. — Ты говоришь «я знаю» с такой убежденностью. Всплыли какие-нибудь воспоминания? — Он выпрямился, пристально глядя на нее. Элайджа был из тех мужчин, чей взгляд мог буквально убить. Застряв под его пристальным взглядом, одна из них превратилась в бабочку, приколотую для всеобщего обозрения. Он заглянул в тебя, заглянул внутрь и пошарил в твоем мозгу, чтобы посмотреть, что выпадет наружу. Да поможет вам Бог, если он обнаружит, что вам чего-то не хватает. Ее круассан превратился в пепел во рту, и она отодвинула тарелку. — Нет, — она не хотела объяснять, но разочарование в его глазах побудило ее хотя бы попытаться. Во всяком случае, если она достаточно порадует его своим ответом, то сможет отправиться домой. — Это скорее чувство. Иногда, даже когда я ничего не помню, я просто знаю. Как играть на пианино. Меня никогда не учили, моя семья не играет, но… — Но ты знаешь, как это сделать, — заявил Элайджа. — Я знаю, что умела играть. Что я все еще могу играть отрывки Шопена, что Бах был тяжел для моих рук. — Ханна улыбнулась воспоминанию, которое так и не пришло. — Кое-что я просто знаю. — Айона родилась тысячу лет назад. Ты не можешь знать, как играть на пианино, не будучи обученным в этой жизни. — Глаза Элайджи потемнели. Ханна прикусила внутреннюю часть щеки, когда узнавание вспыхнуло к жизни. Каждый мускул напрягся под его отглаженным костюмом, извиваясь, как лев, готовый напасть. Ханне не нужно было быть эмпатом, чтобы увидеть тщательно контролируемую ярость, которую он так старался сдержать. Должно быть, он пришел к тому же выводу, что и ее брат, когда она заговорила с ним об этом. Что она не была каким-то чудом, что затевалось что-то более зловещее. — Ты прожила больше, чем эта жизнь и жизнь Айоны. Сколько их? — Спросил Элайджа. — Насчет номера не уверена. Больше трех, меньше десяти. Но каждый конец один и тот же. — Ханна посмотрела прямо через плечо Элайджи, взглядом окидывая картину, которую он повесил для нее, когда поймал ее на том, что она смотрит на нее после попытки убежать через фойе. Элайджа позволил ей уйти от его любопытства, хотя бы потому, что это позволяло ему продолжать наблюдать за ней. На ней была изображена женщина, лежащая под большим деревом. Ее каштановые локоны веером рассыпались вокруг нее, облако волос, так любовно детализированных. Мягкий маслянистый солнечный свет пробивался сквозь листья, ее кремовая кожа была испещрена смесью теней в форме листьев и нежных лучей. Ее шалфей-зеленое платье было поношено, но сшито с особой тщательностью, покрой которого она не могла определить. Вся картина выглядела так, словно принадлежала небу, каждый кропотливый мазок кисти был мягче перышка. Края были незакончены, оставлены необработанными и грязными, что придавало ему горьковато-сладкий оттенок. — Что ты видишь, когда смотришь на эту картину? — Спросил Элайджа, подходя и становясь рядом с ней. — Обожание. Привязанность? — Ханна почувствовала, как между ее бровями образовалась складка, ее лицо пытливо смотрело на картину. — В этом тоже есть что-то одинокое. — Знаешь, что я вижу? — Тихо спросил Элайджа. Ханна знала, что ей не нужно отвечать, что он все равно выскажет свое мнение. Но она могла признаться, что хотела бы знать, что видел нежный Элайджа. Если бы они были в музее и случайный человек спросил, хочет ли она услышать его мнение, Ханна, возможно, сказала бы «нет». Но Элайджа не был обычным человеком. —Что ты видишь? — Преданность. Тоска. Боль была настолько сильной, что художник не мог закончить картину и все же не мог избавиться от картины. — Элайджа говорил так уверенно, что Ханна поймала себя на том, что кивает в ответ на его слова, даже не потрудившись проанализировать их. Ханна позволила ему отвести ее обратно в комнату, ее рука безжизненно лежала на его руке. Все это время ее мысли не отрывались от картины, и боль в сердце ей совсем не нравилась. На следующее утро, проснувшись, она увидела его у себя в комнате, словно подарок друга. Ханне стало интересно, думал ли об этом Элайджа. Друг. Картина выглядела так же прекрасно, как и вчера. Может быть, даже больше, после того как Элайджа поделился своими мыслями. Она могла видеть заикание в мазках по необработанным краям, прерывистое дыхание, которое выходило нелегко. Художник испытывал агонию в последние мгновения работы над картиной, каждый мазок был жестче предыдущего. Тяжесть взгляда Элайджи, когда она смотрела, была слишком велика. Ханна наконец не выдержала и отвела взгляд. Она чувствовала, как он собирается с мыслями, обрабатывает и перерабатывает все, что касалось ее. Ханна даже представить себе не могла, как сейчас выглядит его мозг. Что бы он ни знал о ней, было ли это одно и то же? Действительно ли она выглядела точно так же, как в своей первой жизни, вплоть до количества ресниц? Ирония в ее предыдущих словах против Елены не осталась незамеченной ею. Копия копии. Ханна была почти такой же, не так ли? Просто копия. — Что у тебя на уме? — Спросил Элайджа, любопытно наклонив голову. — Я думаю о том, насколько я ничем не примечателен. Чем я отличаюсь от Елены? — Ханна смерила его долгим взглядом, предупреждая, чтобы он не перебивал ее. — Чем я отличаюсь от двойника? С другой стороны, я мало что о них знаю. — Судя по тому немногому, что я знаю о вашем нынешнем положении, ты почти такая же. Самое вопиющее различие заключается в том, что ты не являешься копией оригинала. Ты — оригинал, рождающийся снова и снова. Разве это не кажется тебе чем-то экстраординарным? Что после стольких лет ты вернулась? — Он сказал это так, словно сам в это верил. Ханне тоже почти захотелось в это поверить. — Без этих воспоминаний я всего лишь копия. — Ханна откинула одеяло, готовясь схватить поднос и отнести его вниз. Она еще не видела служанку в доме, но наверняка кто-то вроде Элайджи не убирает такой большой дом в одиночку. Ханна была многим, но мудаком для работников сферы услуг она не была. Элайджа неожиданно отпустил ее с понимающей улыбкой на лице. Ханне пришлось подавить раздражение от этого радостного взгляда. Шелковая пижама и кружевной халат до пола развевались за ней, как крылья, пока она спускалась по длинной винтовой лестнице, крепко сжимая руками поднос. Подложка была из чистого серебра, отполированного так, чтобы отражать окружающий мир, и она поморщилась, увидев свое лицо. Темные полумесяцы покоились под ее глазами, глубокие, как синяки. Несмотря на роскошь вокруг нее и комфорт хорошей одежды, Ханна выглядела измученной, а ее лицо было сердито нахмурено. Как бы она ни старалась сгладить его, морщинка между бровями отказывалась сдвинуться с места. Даже ее темные волосы, обычно такие неукротимые, выглядели вялыми и безжизненными. Плачевное состояние волос заставило ее отвернуться. Голубые глаза остановили ее. Клаус стоял у подножия лестницы, и Ханна застыла на месте. Он посмотрел на нее, в его горящем взгляде пылал дикий огонь эмоций. Когда она нахмурилась еще сильнее, Ханна практически увидела, как он кладет первый кирпич стены между ними. В отличие от брата, эмоции Никлауса были выставлены на всеобщее обозрение. Тяжесть его ожиданий нервировала ее больше, чем скрытые мотивы Элайджи. — Я долго говорил об этом со своим братом и привел кое-кого, кто мог бы помочь исправить твою довольно печальную ситуацию. Затем мы должны позаботиться о надлежащем устройстве жизни. Мне надоело жить в крошечной квартирке. — Клаус говорил так, словно ожидал, что она расплывется в улыбке и бесконечно поблагодарит его за усилия. Честно говоря, Ханне было все равно, какое отношение она имеет к этим людям. Она просто хотела вернуться домой, постирать кучу белья, а потом вернуться в свою комнату в общежитии. Школа все еще была очень важной вещью, и они удерживали ее от этого. Как человек с определенным планом на будущее, любое крушение не воспринималось благосклонно. Но Ханна была в опасном положении, и поэтому она укусила пулю. — Наверное, спасибо. — Она коротко улыбнулась и сделала движение, чтобы пройти мимо него, но его большая рука обхватила ее запястье, оттолкнув поднос с завтраком. — Позволь мне позаботиться об этом. Наш друг ждет в другой комнате, почему бы тебе не присоединиться к нему? — Его вопрос на самом деле не был вопросом, Ханна услышала это по тону его голоса. Как бы Элайджа ни протестовал против ее заявлений о том, что она не заложница, это именно то, чем она была. Пленник, птица в клетке. Ее тюрьма была роскошным особняком, но все равно это была тюрьма, если ты не мог ее покинуть. Медь потекла по ее горлу, когда она сглотнула, и Ханна поняла, что прикусила внутреннюю часть щеки, чтобы не выплюнуть едкие слова. Она сунула ему поднос и прошла мимо, не обращая внимания на его хихиканье. Ей потребовалось открыть две двери, чтобы наконец увидеть, в какую комнату он ожидал ее ввести. Огромные тяжелые двойные двери ведут в мрачно обставленный кабинет. Некоторые предметы мебели были из красного дерева, только что смазанные маслом, и все документы убраны. За чудовищным письменным столом, похожим на современный трон, стояло большое кожаное кресло. В комнате был большой камин, в яме которого пылал теплый огонь. В стороне стоял бархатный диван темно-бордового цвета, на нем сидела молодая девушка с настороженными глазами. Заряд в воздухе сказал Ханне, что она ведьма. Ее густые чернильные косы были убраны с лица, замысловатые заколки в форме полумесяца скрывали обрамляющие лицо кусочки от усталых карих глаз. Она была невыразимой красоты, одаренная расплавленным золотом во взгляде, такими блестящими крапинками, напоминающими звезды, висящие в ночном небе. Одета в форму, подобающую частной школе, все, вплоть до складок ее зеленой юбки, выглажено и на месте. Она выглядела слишком юной, чтобы бегать с толпой Клауса, но Ханна видела, что с молодыми людьми случаются вещи и похуже. — Ты и есть та самая девушка? — Спросила школьница. — Я уверена, что старше тебя, — нахмурилась Ханна. — Но да, наверное, это я. — Я старшеклассница, — фыркнула она с легким креольским акцентом. — Ты что, второкурсница? — Ну-ну, Дороти, так нельзя обращаться с друзьями. — Протянул Клаус, входя в комнату. — Мы не друзья, гибрид. Я здесь только потому, что должна быть. — Дороти пыталась быть сильной, храброй. Но она была всего лишь девочкой в логове волка, намного старше ее. Ее нижняя губа дрожала. — Я просто хочу покончить с этим и вернуться домой. — У вас есть еще один заложник? — Ханна хмуро посмотрела на Клауса. — И она ребенок? Клаус Взгляд, который он бросил на нее, когда она произнесла его имя вслух, был взглядом человека, который смаковал первый кусочек любимой еды, по которой скучал в течение многих лет. Его глаза закрылись на целую секунду, голова откинулась назад. Ханна заставила себя посмотреть на Дороти, так как Клаус, казалось, не желал давать никаких ответов. — Чем он тебя шантажирует? Дай угадаю, он держит твою семью под прицелом пистолета. — Говорит Ханна, криво фыркая. —Твоя девушка немного не в себе? — Спросила Дороти, глядя на Ханну. — Она всегда была немного странной. — Клаус усмехнулся. — Это часть того, что делает ее такой милой. — Я не его девушка, — пробормотала Ханна. — Ну, неважно. Давай покончим с этим, завтра у меня теннисный матч, и мне нужно успеть на самолет обратно в Новый Орлеан к вечеру. — Дороти встала и жестом пригласила ее сесть на диван, ее расплавленный взгляд был мрачен. Ханна посмотрела на дверь, прежде чем вздохнуть. Смятый бархат казался раем под ее руками, и она рассеянно подумала, сколько он стоит. Ей сунули в руки напиток, улыбающееся лицо двухвостой русалки на чашке смеялось над ней. Даже крышка не могла сдержать отвратительный запах. Горькая смесь мертвых цветов и чего-то медного смешалась, чтобы создать нечестивый запах, и Ханна оттолкнула чашку от своего лица. — Я ни за что не буду это пить. Это что, крысиный яд? — Это часть ритуала. Тебе нужно выпить немного его крови, он напрямую связан с твоим прошлым. — Дороти нахмурилась. — А что еще за вещи? — Спросила Ханна. — Поверь мне, кровь — наименьшая из твоих забот. — пробормотала Дороти, снова поднося чашку Ханне. Чашка из «Старбакса» казалась тяжелой в ее руке, двухвостая русалка все еще улыбалась. Чем ближе он подходил ко рту, тем хуже вонял, и Ханне пришлось заткнуть нос, прежде чем сделать глоток. На вкус он был ужасен, а текстура — еще хуже. Она попыталась проглотить его, но он прилипал к стенкам ее горла, как цемент, угрожая задушить ее. Дороти помогала держать чашу, шепча начатки заклинания. Как только последняя капля слетела с губ Ханны, ее глаза закатились, и она упала на диван. Чашка выпала из ее рук, руки обмякли, чашка упала и разбилась. То, что осталось от зелья, выплеснулось наружу, растекаясь вокруг, когда чашка покатилась по нему и оказалась под огромным столом. Клаус обратил пристальное внимание на распростертую фигуру Ханны, его губы сжались в тонкую линию. Дороти легонько, как перышко, прикоснулась кончиками пальцев к вискам Ханны. Ее рот открылся по собственной воле, губы ведьмы раскрылись в беззвучном крике. Голос, принадлежавший уже не только ей, выплевывал рожденные жизни, а затем безжалостно угасал, эхо времени рассказывало историю бесконечного кровопролития. Жизнь Ханны была клубком воспоминаний и печали, бесконечной петлей рождений и смертей, змеей, пожирающей собственный хвост, клубком ужасающе коротких жизней. — Айона. Арчер, мужские руки обхватили ее горло. Элис, Трирские испытания ведьм, огонь горит так жарко, что она чувствует, как он опаляет ее кости, прежде чем мир затихнет. — Каждая жизнь, которую Дороти может вытащить из потока воспоминаний, ускользает у нее из пальцев еще до того, как она успевает осознать то, что видит. Несколько имен проскальзывают с ее губ, их смерть становится ее смертью, пока она не обнаруживает, что снова появляется на свет, плача маленькими легкими и маленькими руками. Она едва успевает пробраться сквозь океанскую давку воспоминаний, как вода времени затягивает ее под воду и снова оставляет бездыханной. Из ее носа текла кровь, и взгляд на Ханну показал зеркальное отражение. — Блайт, — выдыхает Дороти. — Восемнадцать сотен, рука в ее руке… Это воспоминание, за которое цепляется Ханна. Ревниво она оберегает его от невидимых рук, которые проникают в ее сознание. Завывая, Ханна вяло ударяет ведьму перед собой. Дороти пытается сдержаться, ее собственная кровь капает ей в рот. Все становится мрачным, и Дороти знает, что ее время вышло. Задыхаясь, она отшатывается от Ханны, ее расплавленные глаза распахиваются. Ханна все еще лежит ничком, ее грудь вздымается, а по раскрасневшимся щекам текут слезы. — Это проклятие. Одно такое старое и вросший, что я его даже не вижу. — Доротея тяжело дышала. — Она определенно Айона. То, что заставляет ее возвращаться после смерти, старше даже тебя. Клаус смотрит. И пристально смотрит. А потом он улыбается. Ослепительная улыбка, ямочки на щеках и морщинки в глазах. Он похож на человека, выигравшего в лотерею, и смех у него недоверчивый, в нем смешиваются нотки неизлечимого счастья. Он протягивает Дороти носовой платок, который вытащил бог знает откуда, и его хорошее настроение вызывает робкую улыбку у молодой ведьмы. Ханна наконец садится, ее веки тяжелеют, как будто их приклеили. Она распахивает их, пытаясь подняться на ноги, и только спотыкается. Клаус бросается к ней, подхватывает на руки и мягко укладывает обратно на диван. Он издает сдавленный смешок, когда она бессвязно проклинает его имя с шести сторон до воскресенья. Ханна проглатывает слюну, которая собиралась у нее во рту, внутренне хихикая над его гримасой. — Какое-то время она будет в отключке. Может быть, тебе стоит убрать это, пока она не поскользнулась и не упала в него или что-то в этом роде? — Дороти подбородком указывает на грязную чашку. Клаус, грозный гибрид и одна половина дуэта, взявшего ее в заложники, делает то, что она просит. Он в оцепенении, его разум погружен в воспоминания о месте, куда Ханна не может последовать за ним. Ясно, что он по уши увяз в воспоминаниях о том, есть ли что-то общее с его медленной походкой. — Он удивительно привлекателен для серийного маньяка-убийцы. — Тихо говорит молодая ведьма. — Осторожнее, он может съесть твое сердце. — сухо сказала Ханна. Дороти отмахнулась от ее беспокойства. — Его собственная семья называла его гораздо хуже. Я сомневаюсь, что такая скромная ведьма, как я, даже на его радаре, когда дело доходит до оскорблений. — И я сомневаюсь, что ты простая ведьма. Если бы это было так, он бы никогда тебя не использовал. Говорите о нем что хотите, но он явно ценит качество. — Ханна подавила зевок, чувствуя себя обессиленной в кресле. — Полагаю, у вас с ним давние отношения? — Моя семья работает на Майклсонов уже несколько десятилетий. С двадцатых годов. — Как ни в чем не бывало ответила Дороти. — А теперь позволь мне взглянуть на тебя. Не должно быть никаких постоянных последствий от ритуала, но никогда не знаешь, как тело отреагирует на заклинание. Ханна ожидала, что она выйдет вперед и одарит ее элементарным взглядом, но Дороти удивила ее, приложив палец к губам. Дороти подошла к сумочке и вытащила пачку заметок и карандаш. Она писала длинной петляющей скорописью, каждое слово было идеально выровнено, как будто написано на линейке. Ханна на мгновение заревновала, вспомнив свою собственную уродливую куриную царапину. Желтая пачка почтовых отправлений была сунута ей под нос, и Ханна осторожно взяла ее у ведьмы, глаза впитывали слова. «Не разговаривай. Просто кивни. У вас есть семья, которая ищет тебя?"—Ханна кивает. Дороти снова взяла стопку и записала еще один вопрос. «Сильны ли они?» — Ханне пришлось поразмыслить над этим. Ее семья была достаточно сильной по отдельности, но вместе? Вероятно, они могли бы вытащить ее из этой мусорной ситуации. Если, конечно, они смогут ее найти. Кивает. — Прекрасно. — Дороти бледно улыбнулась. Она загорается злобным удовлетворением, которое Ханна сразу же находит милым. Ее губы беззвучно шевелятся, и она на мгновение закрывает глаза. В ту секунду, когда Дороти снова открывает их, Ханна чувствует покалывание в руке. Дороти, не теряя времени, скомкала и бросила использованные открытки в огонь, и все доказательства ее предательства сгорели в огне. Робкие лапки мотылька щекочут испуганную руку Ханны, когда мотылек медленно спускается вниз по ее руке. Его чернильные крылья мягко трепещут, отчего края рукава ее шелковой пижамы кажутся пульсирующими. Наконец появляется мотылек. Его любопытные усики порхают над кончиками пальцев Ханны, прежде чем взлететь, направляясь прямо к одному из окон дома. Дороти открывает ее, поспешно солгав, что Ханне нужен свежий воздух. В окно вылетает мотылек, исчезая на ветру. Дороти стоит у окна, не сводя глаз с мотылька даже после того, как тот скрылся из виду. Ханна рассеянно дотрагивается до сгиба локтя, откуда прилетел мотылек. Если бы кто-то задрал рукав, в середине тщательно нарисованной татуировки осталось бы большое пустое место. Окруженный цветами и листьями, Мертвоголовый Ястреб довершал образ смерти и возрождения. С первого взгляда никто не догадался бы, что она нарисована магическими чернилами и написана по буквам. Ханна с трудом сдержала ехидную улыбку, зная, что это ненадолго. Когда Клаус возвращается, Дороти уходит, держа в руке бумажные полотенца и какой-то экологически чистый распылитель. Клаус замечает ее любопытный взгляд и усмехается, появляются ямочки на щеках. — Это хорошая новость. Теперь, когда мы уверены, что ты и в самом деле Айона, мы можем работать над тем, чтобы разрушить это твое надоедливое проклятие. — Сказал Клаус. Тихий намек на то, что если бы она была кем угодно, но не Айоной, то была бы убита без малейшего колебания, остался невысказанным. Она видела, как в серо-голубых глазах Клауса плавает ярость. Человек, склонный к насилию, обычно вспыльчив, и она знала, что ей придется идти по этой дороге осторожно — по крайней мере, до тех пор, пока не прибудет ее семья. Безопасность в количестве была основным правилом выживания. То, что ее ряды состояли из монстров, полных ярости от ее исчезновения, было просто удачей. Элайджа неторопливо вошел в комнату, крепко сцепив руки за спиной. Когда оба брата находились в комнате, она чувствовала, что задыхается. Каждый из них обладал мощным присутствием, достаточным, чтобы заполнить комнату и вызвать у нее головокружение от нехватки воздуха. Вы не ожидали бы, что они даже будут связаны друг с другом без их способности командовать комнатой, просто войдя в нее. Хотя они были одного роста и комплекции, на этом сходство заканчивалось. Широкоплечий и явно одаренный сильным телом, Илия стоял и выглядел как аристократ. Темные волосы, идеально зачесанные с лица, и темные глаза, которые следили за каждым движением в комнате, Элайджа был политиком, ищущим лазейку. Клаус, с другой стороны, был весь в тонких линиях. Со своими рыжеватыми боттичеллиевскими кудрями и идеальными ямочками на щеках Клаус вполне подходил для эпохи Возрождения. Все искусные руки и погоня за гедонистическими удовольствиями. — Я прожила слишком много жизней, чтобы быть просто Айоной, — небрежно сказала Ханна, чтобы не потревожить монстров в комнате перед ней. —Айона с изюминкой, — поддразнил Клаус, и его покрасневшие губы скривились в ухмылке. —Мне нравится узнавать все о твоей жизни, дорогая. Ханна нахмурилась. Его акцент был уникальным британским, каждое слово больше растягивалось, что делало его невозможно разобрать. Голос Элайджи больше походил на надутый американец из высшего общества, который говорил о старых деньгах и глубоких карманах. Если бы ее это волновало, Ханна спросила бы, почему у них разный акцент. Она могла только спотыкаться при мысли о том, что, возможно, Элайджа был очень старательным человеком, которому нравилось вписываться в местных жителей. —Пожалуй, я пойду в свою комнату, — неловко сказала Ханна. — Мне надо… отдохнуть и все такое. — Хорошая мысль, — пробормотал Элайджа. Казалось, Клаус собирался возразить, но Элайджа положил руку ему на плечо. Клаус со вздохом кивнул, и Ханна вылетела из комнаты. ☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆ Дороти тихонько напевала себе под нос, бросая одежду в чемодан от Луи Виттона. Ничто не могло испортить ее хорошего настроения, особенно когда она наконец собиралась вернуться домой. О, она не могла дождаться, когда снова заснет в своей постели. Эти причудливые простыни были хороши для того, что они были, но Дороти могла признать, что ей начинает надоедать жизнь маленького городка. Будем надеяться, что та дама из прошлого уже была спасена своей семьей. Она знала, что было рискованно поднимать то маскирующее заклинание, которое Клаус наложил на нее — гнев гибрида, обрушившийся на нее и ее семью, означал бы их смерть. Но ей было невыносимо видеть кого-то в лапах Клауса. Этому уроду природы нельзя позволять существовать, не говоря уже о том, чтобы беспокоить других людей. У Ханны там была семья, которая искала ее. В конце концов они бы ее нашли, а если бы Дороти добралась раньше, чем позже? Никто не узнает. По крайней мере, если Ханна будет держать рот на замке. Ее телефон зажегся на прикроватном столике, дребезжа о дешевое дерево. Дороти не обратила бы на это внимания, если бы на экране не вспыхнула контактная фотография ее мужчины. Без всякой помощи своих видений Дороти поняла, что что-то случилось. Она резко вдохнула сквозь зубы, прежде чем снять трубку. — Алло? Мэнмен? — Спросила Дороти, сдвинув брови. —Моя девочка ? Вы все еще в Вирджинии? — Мягкий голос матери успокаивал. Ни один предмет роскоши, ни одна дорогая еда не могли сравниться с тем, чтобы просто услышать, как мать называет ее своим ребенком. Не то чтобы любой подросток признался бы в этом своей матери. — К сожалению, да. Я скоро уеду из этого мини-городка и вернусь домой. Как ты думаешь, папа мог бы сделать мне несколько своих знаменитых булочек? Мне нужно немного еды для утешения. — Дороти улыбнулась при одной мысли о пушистых небесных шапочках отца. — Дороти, мне нужно, чтобы ты еще немного побыла в городе. Я знаю, что иметь дело с Майклсонами — страшное дело, но они действительно достойные союзники. Мы должны как можно больше укреплять эту связь. — Сурово напомнила ей мать. — Но хватит об этой сумасшедшей семейке, у Мэнмена есть для тебя другая работа. Дороти знала, что лучше не выдавать раздраженный вздох, который она сдерживала. Ее мать была не просто матерью, она была лучшей ведьмой в Новом Орлеане. Быть частью ковена Лавиллов уже было честью; быть ребенком самой матриарха было в основном даром, а Дороти никогда не задирала нос от подарка. Даже если это означало остаться в захолустном городке Мистик Фоллс. — Какого рода работа? — Спросила Дороти, тщательно контролируя голос. Она уже мысленно придумывала оправдание своему тренеру по теннису. Она не может поверить, что все-таки упустила свою партию. — Это моя девочка, на самом деле ничего особенного, я просто заглянула в те дневники, которые оставила Мэгги. По-видимому, в Уитморе существует какое-то тайное общество… ☆☆☆☆☆☆☆☆☆ Ханна молча села напротив Клауса. «Стол не протянется достаточно долго», — подумала она, ковыряясь в еде. Элайджа сидел рядом с ней, надежный спутник, чье молчание помогало ей сохранять спокойствие. Она понимала, что он пытается утешить ее, но он и его брат были не из тех людей, в которых можно найти утешение. Еда была простой, но что-то в ней показалось ей таким знакомым. Жареное мясо и тушеная рыба лежали на причудливых блюдах, а толстый ломоть хлеба с семенами все еще дымился, осмеливая ее откусить кусочек. Клаус настоял на праздничном ужине и, похоже, сделал все возможное. Пытаясь есть, она чувствовала на себе его взгляд, и ей захотелось выплеснуть ему в лицо стакан с медом. Она знала, что он пытается сделать. Он, должно быть, надеялся, что если будет достаточно стараться, если сможет найти что-то связанное с их прошлым, то сможет заставить ее открыться ему и, возможно, вспомнить ту жизнь, которая у них была. Но.....Клаус был не из тех, кого Ханна хотела бы помнить. И Элайджа тоже, если уж на то пошло. При всем том, что с ней было не так, список Клауса казался бесконечно длинным. Увидев даже проблеск этого, она решительно настроилась ничего не помнить. Его разочарование росло, она чувствовала это даже через стол. Она случайно взглянула на него, закатив глаза, когда он вонзил свой двойной набор клыков в одну из многих девушек, которых он держит вокруг, чтобы питаться. Пока Элайджа был здесь, они почти не появлялись, но теперь, когда король вернулся в свой замок, они порхали по особняку в своих золотых юбках и белых улыбках. Элайджа послал ей легкую улыбку, словно желая утешить. Ханна наколола картофелину и вздохнула, глядя на него, они обменялись взглядами на привычки Клауса в еде. Должен ли он, будучи опрятным, баловаться за обеденным столом? Если кто-нибудь из девушек подмешает кровь в еду, Ханна просто убьет их. Одна из девушек, Кристина, принесла последнее блюдо вечера. Ее родители любили красивые вещи, но у Клауса был талант к показному. Его желания граничили с безвкусицей, и Ханне стало интересно, понимает ли он, каким грустным и отчаявшимся это заставляло его казаться. На самом деле она была удивлена, насколько заниженным было столовое серебро. Хотя вилок было больше, чем ей хотелось бы иметь в данный момент, они были простыми серебряными, без малейших украшений. — Странно, что ваши вилки не сделаны из золота. — пробормотала Ханна, откусывая кусочек хлеба. — На самом деле этот дом — одно из поместий Элайджи. Будь уверена в моем доме это будет возмутительно. — Клаус произнес это с ухмылкой и таким взглядом, словно считал, что вкусы Элайджи не вызывают восторга. Элайджа был слишком корректен, чтобы закатить глаза, но хмурый взгляд, который он послал Клаусу, был упреком. — Мне нравятся сдержанные вещи, — казал Элайджа. — Не слишком яркие украшения, подходящие для ребенка. — Ой, — прошептала Ханна. — О, Элайджа. Зачем успокаиваться, когда весь мир мог бы лежать у твоих ног? Вот чего я никогда в тебе не пойму. Кстати, у меня есть кое-какие чертежи, и я хотел бы, чтобы вы их просмотрели. — Клаус метнулся к ней, сжимая ее руку. Ее глаза затуманились от слез, которые собрались на ресницах и грозили пролиться. Кристина зависла рядом, выражение ее лица стало растерянным. Тарелка, которую она только что поставила перед Ханной, была не самым красивым десертом, который она когда-либо видела, но один только его аромат был восхитителен. Она ничего не поняла. Одного запаха было недостаточно, чтобы заставить ее плакать, так почему же она плакала? — Потому что она была твоей любимой. — Тихо пробормотал Клаус. Она даже не заметила, что произнесла это вслух. Он старался говорить мягко, но блеск в его глазах был торжествующим, когда он убрал волосы с ее лица. Это был простой кусок сладко пахнущего хлеба, покрытый лесными ягодами и лесными орехами, щедро намазанный медом. Но что-то в ягодах было до боли знакомым. Она осторожно отрезала вилкой кусок хлеба и закрыла глаза, когда тот растаял у нее на языке. Ягоды лопались, дикая терпкость смешивалась со свежей сладостью меда. Это царапнуло ее мозг, и когда она сглотнула, ее утащило в отдаленное место, несмотря на мягкие вопросы брата. Ей вспомнились фрагменты руки, испачканной теми же ягодами, которые она ела. Ее завораживало то, что ягоды можно использовать не только для еды. Мозолистая рука с длинными пальцами протянулась к ее щекам с предельной осторожностью, рисуя на коже. Воспоминание трансформировалось, вращаясь и расширяясь в клочья, настолько неустойчивые, что ее разум не мог за них ухватиться. Далекие мысленные снимки резной деревянной статуэтки, положенной на ее перевернутую ладонь, бестелесный смех и запах потрескивающего огня дразнят ее. Ничего из этого не остается. Он смывается, когда она открывает глаза. Братья все еще стоят рядом с ней, их взгляды ищущи. Это было слишком быстро, слишком коротко, чтобы составить каталог. Бессмысленные, но упрямые, эти немногие воспоминания пытаются укорениться в ее мозгу только для того, чтобы затуманить разум. Комната меняется вокруг нее, и она внезапно встает, стул с ужасным скрежетом отодвигается по кафельному полу. Ханна отходит от стола и смотрит куда-то еще. Рот открывается и закрывается, как у рыбы, Ханна стискивает зубы и прижимает ладони к слезящимся глазам. Клаус сжимает ее запястья и отрывает руки от глаз, его стальной взгляд пытается сорвать ее маску, чтобы найти боль под ней. Звонок телефона портит момент. Имя Стефана вспыхнуло на экране, и Ханне захотелось взвыть от ярости. — О, господи. Предатель зовет. — Ханна нахмурилась. — Ну же, не позволяй ему испортить настроение, — мягко сказал Элайджа, потирая маленькие круги на ее спине. — Так вот, любовь моя, он всего лишь пытался воссоединить нас. — Упрекнул Клаус, тоже нахмурившись, прежде чем ответить. В трубке раздался женский крик, голос одновременно незнакомый и чужой. Клаус вспыхнул от гнева, но Ханна наблюдала за Элайджей. Эмоции гуще смолы медленно растекались по его лицу: гнев, боль, страх… Любовь. Если бы человек не привык наблюдать за людьми, они бы никогда не заметили легкую заминку в его дыхании, дрожь в его теле. Элайджа начал расклеиваться, и Ханна отошла в сторону на случай, если он потеряет его. — Катерина. — выдохнул Элайджа. ☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆ Жилой комплекс, к которому они подъехали, выглядел не слишком впечатляюще по сравнению с роскошью дома Элайджи. Все, от спартанской мебели до тщательно обработанных артефактов, развешанных по комнате, говорило о занудном холостяке. «Вероятно, это долгая история», — подумала Ханна, глядя на Стефана и Кэтрин. Вид ее в современной одежде боролся с рассказами из воспоминаний Стефана об экстравагантных платьях. — Я вижу, ты получил сообщение Кэтрин. — сказал Стефан. — Катерина. — Элайджа вернулся к своему холодному, безразличному виду. — Элайджа, — прошептала Кэтрин. — Давненько не виделись. Кэтрин обратила свое внимание на Ханну, ее расчетливые глаза были чуть темнее, чем у Елены. Ее волосы свисали до поясницы широкими локонами, блестящая грива, которая дополняла ощущение того, что на нее смотрит львица. Выступающий подбородок мог заставить любого почувствовать себя маленьким, но Ханна уже жила с Эрикой Найланд, и такой взгляд больше не беспокоил ее. При мысли о матери она на мгновение закрыла глаза и шагнула в глубь квартиры. — Она, конечно, хорошенькая, но ничего особенного. — Протянула Кэтрин. — Немного грустный вид, если не сказать пустые глаза. Ханна закатила глаза. — У меня такое чувство, что ты мне больше нравишься, когда кричишь. Кэтрин ухмыляется ей, делая шаг вперед, как будто она знает свое собственное тело и точно знает, как она прекрасна. Стефан встает между ними, слегка повернувшись спиной к Ханне, словно защищая ее от Кэтрин. Ханна ощетинилась, немедленно отступая от них обоих. Это означало, что она, к сожалению, была ближе к Клаусу, и он бросил на нее самодовольный взгляд, который она демонстративно проигнорировала ради своего здравомыслия. — Теперь, когда ты привлекла наше внимание и испортила наш семейный ужин, чего ты хочешь? — Медленно спросил Клаус. Стефан сглатывает, его можжевеловые глаза прыгают между Ханной и Клаусом. — Мне нужна твоя помощь. Деймона укусили. Клаус тихо присвистнул. — Это весьма прискорбно. И с этим придется немного подождать, мне нужно выполнить предыдущее обязательство. — Он прошел мимо Стефана и направился в спальню, зная, что Стефан не осмелится сдвинуться ни на дюйм с Элайджей и сердитой Ханной в комнате. — Ты должен понять, — начал Элайджа, пристально глядя на Стефана. — Семья превыше всего. Видите ли, он обещал воссоединить меня с остальными нашими братьями и сестрами. — Я так и сделаю, — сказал Клаус. Ханна даже не заметила, как он пошевелился. Не успела она и глазом моргнуть, как Клаус вонзил кинжал в сердце брата. Ее крик застрял в горле, пройдя через кофейный столик, чтобы поспешно вскарабкаться на спинку дивана. Ханна стояла у стены, наблюдая, как Клаус что-то тихо шепчет брату, осторожно опуская его на землю. Глаза Элайджи все еще были открыты, он тупо смотрел на стену, а кожа начала сереть. Толстые пыльные синие вены поползли по его телу, заставляя желудок Ханны скручиваться. Сама смерть была для Ханны чем-то вроде шутки. Конечно, она и ее семья считали это священным моментом, интимным моментом между ее видом и людьми, которых они ели. Это был жестокий кульминационный момент, понимаете? Человек редко видит приближение, но оно всегда приходит. Но то, что Клаус пронзил кинжалом собственного брата, не шокировало ее, потому что она застряла, глядя на труп. Она делала это ежедневно, между охотой и работой ассистента в морге своего отца. Нет, что опустошало ее, так это абсолютное предательство на лице Элайджи. — Ты убил собственного брата. — Прошептала Ханна. Стефан метнулся к ней, стоя на земле, позволяя Ханне схватить его за плечо для молчаливой поддержки. Она возвышалась над ним на своем насесте на спинке дивана, похожая на хищную птицу, несмотря на то, что была в шелковой пижаме цвета лаванды. — Убит? Нет, конечно, нет. Я просто ударил его кинжалом и разбужу, когда придет время нашей семье по-настоящему воссоединиться. — Утвердил Майклсон, отступая от брата. Он бросил на нее недоверчивый взгляд, словно обиделся, что она думает, будто он убил собственного брата. — Не смотри на меня так, ты только что ударил его кинжалом. Здоровые люди не закалывают своих братьев и сестер. — Пробормотала Ханна, костяшки пальцев побелели. — Нет, если у них нет веской причины, — вмешался Стефан. Он пытался успокоить ее своими шутками, но Ханна чувствовала, как он дрожит. — Деймон не в счет, он придурок, — пробормотала Ханна. Почти идеального бесстрастного лица Кэтрин было недостаточно, чтобы скрыть шок и страх в ее глазах, ее губы плотно сжались, когда она посмотрела на Элайджу. Шаг вперед в своих красных туфлях, прежде чем она заставила себя снова отступить, скрестив руки на груди, как будто пытаясь держать себя в руках. Ну и что с того, что Элайджа не умер? Элайджа все еще был сбит кем-то, с кем он должен был быть в безопасности. Если даже брат Клауса не был в безопасности от него — что это говорило ей? У Ханны было слишком много целей, чтобы умереть от рук Клауса. Она пообещала себе, что на этот раз ей перевалит за тридцать. Она обещала, что увидит мир, узнает его тайны. Ее мечты рушились вокруг нее, а кувалда был человеком с дьявольской улыбкой. — Ты что, козел? Спускайся оттуда. — Клаус нахмурился, легко наклонился и поднял Элайджу. У Ханны была истерическая мысль заблевать на него, но ее внимание привлек серебристый контур, окружающий тело Элайджи. Идеальный контур Элайджи наложился на его распростертое тело, и Ханне пришлось моргнуть, чтобы разглядеть его сквозь двоение в глазах. Если она была права, то этот кинжал буквально удерживал душу Элайджи в его теле. Это подтверждало утверждение Клауса, что он не убивал своего брата, но это не уменьшало страха Ханны перед этим человеком. — Боги небесные, — прошептала Ханна. — Я никогда раньше не видела ничего подобного. Стефан протягивает Ханне руку, помогая ей спуститься. В ту же секунду она роняет его, и они с Клаусом оказываются лицом к лицу, а в груди Стефана торчит деревянный шип. В кои-то веки Ханна проклинает то, что она есть. Она бы с удовольствием выскочила прямо сейчас из комнаты. Кончики ее пальцев почти не чернеют, любая энергия, которую она могла бы призвать, шипит, как дерьмовый двигатель. В висках у нее застучало, на лбу выступили капельки пота. Без единой души в поле зрения и пустая, Ханна была бы по-настоящему ударенна, если бы Клаус отвернулся от нее. — Это больше, чем просто щекотка. Это больно, не так ли? Видишь ли, это царапает твое сердце. — Спросил Клаус. С того места, где она стояла, она могла видеть страх и боль в зеленых глазах Стефана. Он судорожно глотает воздух, лицо искажено агонией. Часть ее щекочет, когда она видит, как он страдает после своего предательства, могла бы признать она. Но та ее часть, которая часами просто разговаривала со Стефаном, улыбалась и смеялась, болела так, словно ее ударили ножом. Кэтрин вмешивается прежде, чем успевает решить, что делать дальше. — Ты же знаешь, он всего лишь пытается помочь своему брату. — Ведьмы… Они сказали, что у тебя есть лекарство от укуса оборотня. Пожалуйста, Клаус. — Стефан выдыхает. — Я заключу с тобой сделку, я сделаю все, что ты захочешь. Только, пожалуйста, позволь мне помочь моему брату. Клаус вытаскивает деревянный кол и обдумывает предложение Стефана, выглядя определенно скучающим. Думаю, что нет. Клаус подходит к прилавку и наливает себе графин с кровью, словно только что не пырнул человека ножом в грудь. Он вертит его в стакане и нюхает, прежде чем сделать маленький глоток, как на дегустации вина. — Стефан, не говори глупостей. Не проси у него ничего. — шипит Ханна. Клаус одаривает ее ухмылкой, прежде чем вернуться к своему напитку. — Я сделаю все, что угодно. — Повторяет Стефан, его отчаяние растет. — Мне ничего не нужно от тени человека, стоящего передо мной. А теперь… Потрошитель из Монтерея? Он тот, с кем я мог бы заключить сделку. Этот человек был великолепен. На самом деле вдохновляет. Ханна знает эту историю. Стефан поделился этим с ней однажды ночью, они оба злоупотребляли своим сверхъестественным метаболизмом и пили свой вес в алкоголе. У Стефана были слезы на глазах, и ей пришлось умолять его остаться, чтобы закончить его рассказ об ужасе и кровопролитии. Ханна никогда не умоляла, но что-то в Стефане делало ее глупой, приводило в отчаяние. До того, как Клаус вошел в ее жизнь, она считала, что ей повезло иметь рядом такого мужчину, как Стефан. Но как бы быстро она ни забывала о его предательстве, оно всегда возвращалось к ней с ревом в ушах. Деревня, которую он разорвал на части, дети, из которых он пил, как из бутылок хорошего вина. Сожаление поглотило его. И она увидела это в его глазах, ненависть к себе, которую он носил как вторую кожу. Она позволила им продолжить, медленно продвигаясь к двери. — Я больше не тот человек. Давненько там не был. — Спокойно сказал Стефан. — И это ужасный позор. С этим человеком я мог бы заключить сделку. — Клаус пожал плечами и небрежным движением руки подозвал Кэтрин. Ее вид заставляет Ханну вздрогнуть. Ее жидкие карие глаза становятся безжизненными, остекленевшими от принуждения. Она никогда не слышала, чтобы вампира можно было заставить. Клаус испытывает постоянное удовлетворение человека, контролирующего ужасную ситуацию, ухмылка никогда не сходит с его лица. Если бы Ханна верила в дьявола, она бы поклялась, что Клаус — это он. Без колебаний Клаус хватает Кэтрин за руку и вонзает в нее свои острые как бритва клыки. Ее оливковая кожа расцветает от болезни там, где он укусил ее. Вместо здоровой яркой крови она была темнее, когда инфекция начала проникать внутрь. Тогда он действовал быстро, заметила Ханна с легким интересом. Кэтрин сразу же начала тяжело дышать. — Потеет, покачивается на ногах… — Ханна затараторила, делая маленький шаг ближе, чтобы исследовать дальше. — Можно мне посмотреть? Кэтрин бросила на нее уродливый взгляд, стиснув зубы. — Нет! Что с тобой такое? — Она всегда была такой, она просто хочет это увидеть. Клаус отмахивается. — Побалуйте ее, хорошо? Его вопрос на самом деле не вопрос, и Кэтрин это знает. Она неохотно отдает Ханне свое запястье, вскрикивая, когда Ханна тычет пальцем в место укуса. Ханна тычет в него еще раз для пущей убедительности. — Какое-нибудь размытое зрение? Слюни текут? — Спрашивает Ханна, пристально вглядываясь в лицо Кэтрин, как будто запоминая его. Она едва может сдержать головокружительное чувство, наблюдая, как яд творит свою магию. Одно дело — видеть последствия у трупа, который ей дали препарировать, но наблюдать за тем, как это происходит, было странно увлекательно. Судебная патология действительно прекрасная вещь, сказала бы она первой, но наблюдать за ней вживую было гораздо интереснее. От улыбки на ее лице уже начали болеть щеки. — Ладно, хватит. — Клаус делает шаг вперед, в его голосе слышится раздражение. — Смотри сюда. Клаус укусил себя за запястье, звук рвущейся плоти привлек внимание Ханны. Его рука лежит на затылке Кэтрин, и он прижимает запястье к ее рту, игнорируя ее слова отказа. Она вырывается из объятий Ханны, и Клаус трясет ее за волосы за бунт. Ханна, затаив дыхание, ждет, что будет дальше. Прямо на ее глазах окровавленное запястье Кэтрин заживает само собой. Вампирская кровь была известна своими огромными целебными свойствами, конечно, но не было никакого известного лекарства от яда оборотня в крови вампира. То, что она видела, было чистой магией. Противоядием была кровь Клауса, и только его кровь, и Ханна знала, что он никогда не поделится ею, не получив что-то взамен. Он только что сделал еще один ход. Эта шахматная партия между Стефаном и Клаусом закончилась еще до того, как она началась. Ханна по собственной воле переводит взгляд на дверь, мысленно обсуждая все «за» и «против». — Пытаешься уйти так скоро? — С усмешкой спросила Кэтрин. — А я-то думал, тебе будет приятно поговорить с тем, кто тебя продал. — Протянул Клаус, дружески обнимая Стефана. Он заставил Стефана пойти с ним, они стояли у стойки, как старые собутыльники, предающиеся воспоминаниям. —Правильно. — Ханна прищурилась, глядя на Кэтрин. — Ах ты, сука. — Элайджа, возможно, упоминал твое имя раз или два, — медленно признала Кэтрин. — Должена признать, это впечатляет. Быть в бегах от Клауса — изнурительная задача, и мы единственные, кто когда-либо справлялся с ней. Мы почти как сестры, тебе не кажется? — Я никогда не убегала от него. Кроме того, Элайджа думал, что я мертва. — Указывает Ханна. — К счастью, я знаю несколько человек, которые знают несколько человек. Как бедняга Слейтер. Знаешь, он все о тебе знал. Или, по крайней мере, так сказал. — Кэтрин пожала плечами. — Вы были занесены в список аномалий. Любой, у кого есть мозги, в таком мире, как наш, заинтересовался бы этим. Один мой старый кавалер послал меня своим путем, и как только я увидела тебя… — Ты знал, что можешь меня продать, — добавила Ханна, ее челюсть тикала. — Послушай, я могла проговориться Сальваторе, что у меня есть страховой план. В том, что они с ним сделали, моей вины нет. — Как ты вообще узнала, что я тот же самый человек, а не какой-нибудь допплеменник вроде тебя? — Мой вид редок, — фыркнула Кэтрин. — Кроме того, я уже видел несколько ваших портретов. Признаюсь, я не сообразил, что это одна и та же женщина, но то, что я увидел тебя на экране Слейтера, только доказало это. Клаус, знаешь ли, в тебя влюблен. «Это смешное слово для одержимого», — выдохнул Стефан с другого конца комнаты, изо рта капала кровь. В его руке был зажат пакет с кровью, один из многих, которые начали громоздиться на прилавке. Клаус выглядел слишком довольным собой, но его взгляд испортился, когда Стефан заговорил. — Она — моя семья. Я никогда не оставлял ее здесь и никогда не оставлю. — Клаус зарычал. Он стоял лицом к лицу со Стефаном, выражение его лица больше не было дружелюбным. Он был похож на зверя, которого убивают, диким был гнев, бурливший в его венах. Клаус пихает Стефану еще один пакет с кровью. Стефан, несмотря на всю свою раздражительность, сосет его, как сердитый малыш с солнцем Капри. В его руке появляется красная бутылка, в ней плещется густая вязкая жидкость, и Ханна видит, как плечи Стефана опускаются от облегчения. — Кэтрин, будь добра, отнеси это… — Клаус замолчал, его рука была пуста. Кэтрин схватила его и убежала. — Она никогда не отдаст его ему! — Стефан вскрикнул. Клаус только ухмыляется и пожимает плечами, как бы говоря: «Что ты можешь сделать?». —Хм. Жаль. ☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆ В хранилище было холодно, и Ханна едва заметила это, привыкнув к холоду. В машину загружали четыре гроба, в один из которых лежало тело Элайджи. Ханна могла оценить красоту шкатулки, слабый запах лака, изысканное мастерство, оставленное многими современными практиками. Ханна видела много гробов и гробов в этой жизни, но вряд ли она видела такие дорогие. — Орех, да? Дороговато. — Она бормочет, водя кончиками пальцев по блестящей поверхности. — Привыкла видеть «шкатулки», милая? — Весело спрашивает Клаус. — Я работаю неполный рабочий день в семейном морге и похоронном бюро. Я вижу не только «шкатулки». — Ханна опускает руку и смотрит на него. Сколько Элайджа успел рассказать ему, прежде чем ударил кинжалом? — Ты всегда интересовался мертвецами. — Клаус вспоминает с такой нежностью, что Ханна стискивает зубы. — Не делай вид, что знаешь меня. — Она устала от его предположений о ней, хотя в глубине души знала, что он прав. — Ты знал меня, но не этого. Так что не притворяйся, что знаешь. — Дорогуша, я бы знал, что ты слепая, — тихо говорит Клаус, и глаза его темнеют. Его слова были вызовом, от которого в ней что-то лопнуло, как сдувшийся воздушный шарик. Она отвернулась от него и снова посмотрела на гроб. Ей никогда не нравился зрительный контакт, но это было нечто большее, чем просто смотреть друг на друга. До сих пор сходство с Элайджей не было столь очевидным. Он разрывал ее по швам своим взглядом, пытаясь заглянуть внутрь, голодный до чего-то, что Ханна не хотела ему давать. Стефан ловит ее взгляд, и они хмурятся. — Стефан, я принес тебе подарок. — Клаус, как всегда, отвлекает их внимание друг от друга. — Выходи, милая. — А я-то надеялась, что «милая» — это личная ласка, — усмехнулась Ханна, наблюдая, как из-за угла выходит окаменевшая человеческая девушка. — Ревнуешь, любовь моя? — Клаус насмехается, хлопая девушку по плечу. — Я бы заставил ее, но охота — всегда любимое занятие Потрошителя. Он толкает ее вперед, как хозяин дарит своей любимой змейке живую мышь. Отчетливое ощущение пребывания за стеклом поразило Ханну, и она подумала, была ли она еще одной змеей или еще одной мышью. Девушка спотыкается на бегу, и Ханне остается только наблюдать за ней с отстраненным интересом. Даже олимпийскому спортсмену было бы трудно убежать от вампира. Через мгновение она оказывается в руках Стефана, черные вены ползут вниз по тонкой коже под его глазами. Они снова встречаются взглядами, и Ханна получает место в первом ряду, несмотря на сопротивление своей лучшей подруги. Его захлестывает течение, в которое его бросает Клаус, и его зубы впиваются в шею девушки, как горячий нож в масло. — Не надо его так жалеть, милая. В каком-то смысле я благодарю его за службу. — От усмешки Клауса у девушке по коже бегут мурашки, но она все равно закатывает глаза. — Ты мог бы хотя бы принести мне что-нибудь поесть, — возмущенно бормочет Ханна. Она капризный ребенок, должна признать. Она не сказала им, что ей нужно, кто она такая, и все же винит их за то, что они все равно не дают ей этого. Жнец тоже должен есть.