...because we're doomed

В салоне машины стоял острый запах пота. Разумом Кёнтэ двигал чистый адреналин, свинец налившийся по всему телу после продолжительной комы все ещё ощущался. Но он не мог поддаться усталости. Пальцы затекли, но он упорно держал скальпель у бока сидящего рядом мерзавца, До Инбома. Кёнтэ отвёл взгляд, когда к машине подбежал незнакомый парень, передавая сумку через открытое окно водительского сидения. Он постарался выровнять загнанное дыхание, чтобы не привлечь так не нужное сейчас внимание. Ему нужна была помощь, но он даже не представлял, что его может сейчас спасти. Он вляпался по-крупному. Воспоминания в голове ускользали из памяти, слово через решето. Он не знал сколько пролежал в больнице, но этого времени видимо хватило, чтобы смерть молодой матери повесили на него. Та девочка… она теперь тоже думала, что это его рук дело? Возненавидела? Ему жаль ее. Жаль, что в таком юном возрасте она уже познала ненависть и утрату близкого. Кёнтэ искренне пообещал ей найти мать. И малодушно понадеялся, что та действительно попала в передрягу из-за наркоты, и скоро объявится. Надеялся до того, как нашёл окровавленный клок волос, застрявший в водостоке. — И что ты теперь собираешься делать? — нарушил вставшую между ними мертвым грузом тишину Инбом. — Ты всего лишь сопляк, который залез в слишком глубокую для себя лужу. Кёнтэ грубо выхватил спортивную сумку, коротко глянул внутрь, проверив на наличие сменной одежды, и крепче прижал скальпель к чужому боку. — Узнаешь, когда окажешься за решёткой. Где диктофон? Инбом молча выудил из сумки ручку, включая «play». Машину заполнил шум сбивчивого разговора (скорее монолога) депутата. Этого признания вполне хватило бы для суда, если бы Кёнтэ жил в идеальном мире. — Это все? — А что, недостаточно, чтобы поверить, что девку убил не я? — На твоём месте я бы был посговорчивей! — Кёнтэ ощутил прилив гнева, что вырвался через выкрик. Он старался не подавать вида, но не знал, к кому можно пойти с этой записью. Кому можно довериться в прогнившей коррупцией системе полиции? Инбом выхватил скальпель, словно ощутил мимолетную слабость. Учуял ее носом, словно стервятник за несколько сотен метров уловивший запах чужой окровавленной плоти. — Хочешь меня убить?! Ну давай же, слабак. Или кишка тонка? Я все равно не жилец, думаешь я не понимаю этого? Инбом вложил скальпель в руку Кёнтэ и приставил к своей шее. Его безумный взгляд вперился в Кёнтэ, жесткие пальцы впились в его запястье, надавливая острие скальпеля в собственную кожу сильнее. Он вел себя непредсказуемо, как загнанный в угол зверь и смотрел так, будто ему нечего терять. Будто лучше умереть от руки этого сопляка, жизнь которого он разрушил.   Кёнтэ замешкался. Даже зная, каким подонком оказался Инбом, он не мог оборвать чужую жизнь. Его пальцы задрожали и из-под лезвия скользнула струйка крови. Он запаниковал, вырвал руку из чужой хватки и вжался к окну. — Нет! Не заставляй меня становиться убийцей! — зажмурившись, прокричал Кёнтэ. Весь салон будто засмердел кровью, и его затошнило. — Сопляк. — Инбом смотрел на него со смесью жалости и омерзения. — И нахуй ты во все это влез?! Он завёл машину и тронулся, возвращаясь на магистраль. Его взгляд приобрёл осмысленность. — Куда ты едешь? Высади меня. Тебе и твоему брату не избежать правосудия. Инбом с ухмылкой оглянулся в сторону Кёнтэ. Мелкий порез на шее все ещё слабо кровоточил. — Не бойся, пацан. В этот раз я тебе помогу.

***

Он привёз их в отдаленный район, но все ещё в черте города. Кёнтэ за время поездки успел переодеться. Они вышли из машины и направились к зданию, где как коротко объяснил Инбом было одно из его мест, где можно было залечь ненадолго на дно. Заржавевшая замочная скважина нехотя поддалась, отворив, наконец, дверь в нежилую квартиру. Кёнтэ крепко сжимал ручку-диктофон вместе со скальпелем в кармане джинсов. Как бы Инбом не пел о добрых намерениях, но он не собирался терять бдительность. Ему просто нужно было немного времени собраться с силами и мыслями. Внутри пахло сыростью, почти плесенью; мебель как ни странно была, но только самая необходимая, чтобы квартира не казалась совсем пустой. Инбом закрыл дверь на замок и кинул ключи в сторону Кёнтэ. — Лови! И перестань уже смотреть на меня как дикая псина! — Как… псина?.. — Кёнтэ надеялся, что ему послышалось. — Ты дважды избил меня до полусмерти и хотел сжечь заживо! Ты повесил на меня убийство! И сейчас строишь из себя мученика?! Кёнтэ машинально вынул скальпель из кармана и снова направил на Инбома. Адреналин и ярость забурлили в жилах. Он кричал. Инбом подошёл ближе, подставляясь под остриё. — Гляжу, ты передумал. — Он развёл руки в стороны и выпятил в грудь. — Какой ты непостоянный, малыш. Он ухмылялся, откровенно напрашивался, с издевкой произнеся «малыш». Этот человек давно попрощался со своей жизнью. — Чего ты ждёшь? Чего добиваешься? Что я вдруг признаю, что сожалею, скажу, что не хотел, и это было ошибкой? — Инбом смерил его жестким взглядом. Кёнтэ снова ощутил тот страх, как когда отбивался от ударов, когда оказался один на один с этим шакалом. Зачем он сюда приехал, сам же отдался в его лапы? — Не будет этого. Я сделал, что должен был. И пора тебе очнуться и понять, наконец, в каком мире ты живешь. Он все наступал и наступал. Кёнтэ рефлекторно пятился, пока не упёрся в стену. — Ты думаешь, что я абсолютное зло? Или что хуже моего брата быть никого не может. Солнышко, ты выбрал не ту профессию. Ты просто охереешь, когда поймёшь, что всему этому пиздецу конца и края нет. И ты либо наконец прекратишь мять трусы и станешь одним из них, либо доиграешься и сдохнешь где-нибудь в канаве. И поверь мне, искать тебя не будут. Инбом ждал реакции, но Кёнтэ молчал. Тот просто не знал, что ответить на все это, в мыслях вертелась мерзкая догадка, что в словах Инбома есть доля правды. Инбом что-то увидел во взгляде Кёнтэ и хмыкнул. Он смотрел на Кёнтэ так, будто видел перед собой лишь грязного продрогшего от страха щенка. — Мы здесь лишь чтобы передохнуть и надышаться перед смертью. Так что советую не терять впустую время. Инбом развернулся и пошёл вглубь квартиры, стягивая по пути куртку и бросая ее на кровать. Следом щелкнула дверь ванной, и Кёнтэ только тогда смог вдохнуть полной грудью. Он зашёл в спальню и огляделся. Оставил на прикроватной тумбе скальпель и сел на кровать. Ноги сразу же заныли, показывая усталость. Он только вышел из комы, а спать все равно хотелось нещадно. Голова будто под грузом тянула его назад, и он лёг. В спину уткнулся ком, оказавшийся курткой Инбома. Кёнтэ рывком вытянул ее из-под себя, невольно тряхнув ею. Из кармана что-то выпало и стукнулось о пол. Кёнтэ с усилием поднялся и увидел шприц. В горле снова забился страх. Пальцы цепким движением схватили шприц. Кому он поверил, придурок? Поверил на слово ублюдку, для которого нет ничего святого. Потерял бдительность, посчитал, что выживет в клетке с изголодавшимся тигром. Мозг уже сумбурно проецировал, как Кёнтэ решает прилечь и отдохнуть, веки слипаются, мышцы расслабляются уже не подгоняемые адреналином. Он бы и не заметил, как в его кожу вонзилась бы игла шприца-инсулинки. Она слишком тонкая, созданная как раз для того, чтобы не чувствовать боль. И самое страшное: он не знал что принесёт жидкость в шприце, смерть или что-то похуже. Кёнтэ поднёс шприц к лицу, разглядывая прозрачное содержимое. А потом из ванной вышел Инбом. — Блять, где ты его взял? В вещах моих рылся? — на мгновение его голосом овладела паника. — Ты всё-таки хочешь от меня избавиться. Мне действительно нужно повзрослеть и перестать вестись на чужие слова. Инбом рванул к кровати в попытке вырвать шприц из рук Кёнтэ. Их разделяло немаленькие расстояние, поэтому Кёнтэ не застал врасплох этот выпад. Он успел отвести руку и в эмоциях всадил иглу в чужое тело. Он не понял куда попал и даже не успел ввести всю жидкость. Инбом дернулся, сильно оттолкнув Кёнтэ и поваливав его на спину, и ударил ребром ладони по запястью. Шприц отлетел, стукнувшись о стену и закатился куда-то под шкаф. — Сученыш! — почти восхищенно вскрикнул Инбом, схватившись за плечо. Он стоял, возвышаясь над все ещё лежащим на спине Кёнтэ, эта короткая передряга будто бы его, наконец, распалила. Позволила вынырнуть из-под тяжести обреченности. Кёнтэ загнанно дышал и шокировано смотрел, ждал последствий. Но ничего не происходило, Инбом все так же стоял. — Это всего лишь легкая анестезия, если колоть внутримышечно, — с ухмылкой произнёс Инбом, потирая плечо в последний раз. — Ты ввёл мне всего ничего. И хватило же духу! А строил из себя святого. Он опустил колено на кровать между чуть разведённых ног Кёнтэ. — Мне ничего не будет. А вот тебе… — Он схватил чужую руку и почти до боли сжал, резко задрав рукав. Узловатый широкий палец проследил синие полоски вен. — Тебе было бы не сладко, если бы мне в больнице не помешали. Я хотел пустить его по вене, прямо сюда, — он ковырнул ногтем кожу. Кёнтэ попытался выдернуть руку, но его держали слишком крепко. — В лучшем случае ты стал бы овощем до конца своей жизни.   Он разжал пальцы, отпустив руку, и потёр лоб. Кёнтэ хотел привстать и оттолкнуть его, но движение ладони вернуло его снова лежать на спине. — Не мельтеши, пацан, — спокойно, без какой-либо интонации произнёс Инбом и полностью сел на чужие колени. Кёнтэ ощутил панику. — Как же меня заебало все это. Работа, где без кумовства ты хуй поднимешься по карьерной лестнице; семья, которой от тебя нужны только деньги. Всю жизнь подтирал жопу за собственным братом… и что блять в итоге, этот ублюдок заказал меня. Он думает, что самый умный. Думает, что я не знаю о его планах угандошить меня, лишь бы скрыть свои ебаные секреты. Глаза Инбома помутились, остекленели будто, пока рот извергал не сдерживаемый поток слов. Он смотрел в никуда. А потом моргнул, будто вспомнив, что не один, и схватил Кёнтэ за ворот футболки. — А я ж, блять, таким же сопляком, как ты был. Верил в справедливость закона, добропорядочность людей. — Взгляд его наполнился отвращением. — На каждый вызов, даже если сраная кошка сбежала, мчался как клоун. А думал, что герой, что делаю что-то хорошее. И когда, наконец, меня ткнули мордой в дерьмо, которым на самом деле является работа в полиции, уже было поздно заднюю давать. Уже не отмыться и не уйти чистеньким. Кёнтэ поморщился. Он не хотел слушать чужую исповедь. Человек, сидящий на его коленях, не заслуживал прощения и понимания. — Зачем ты все это мне рассказываешь? Я жалеть тебя не собираюсь. Инбом рассмеялся, выпустил чужой ворот футболки, который все это время сжимал. Он смеялся и смеялся, вздрагивая всем телом и в конце утерев слезу с уголка глаза. — Какая жалость, малыш? Ты слышишь все это лишь потому, что здесь только мы вдвоём. Сидим и пережидаем затишье перед бурей. Я чувствую, что мне хана, вот и пизжу. А ты слишком хороший, чтобы двинуть мне по яйцам и заткнуть. Да? Инбом, произнося все это, наклонился и по-злому зарылся жесткими пальцами в короткие волосы Кёнтэ. — Какого хрена?! Отъебись! — вскрикнул Кёнтэ. — А у тебя всё-таки грязный ротик, чтобы так ругаться. Инбом почти вгрызся в губы Кёнтэ. На попытки оттолкнуть, тот лишь яростнее прижимался, вторгался, брал с силой, утягивая обоих до точки невозврата. Ладонь пробралась под футболку, короткие ногти царапнули кожу на рёбрах. И вынырнув из-под ворота, Инбом схватился за подбородок, удерживая пытающегося отвернутся Кёнтэ. — Мы все равно подохнем, не надейся на другой исход. Так может проведём время с пользой?! Инбом спустился к шее, оставляя на коже влажные поцелуи. Занырнул головой под футболку, впиваясь в сосок. Кёнтэ вскрикнул от неожиданности. Он не хотел поддаваться на эту жестокую ласку человека, который разрушил его мир. Он забрал и истоптал то светлое, что хранил в своей душе Кёнтэ. А теперь вознамерился запятнать и его плоть. Инбом спускался все ниже, кусал кожу подрагивающего живота, вклинивался языком в ямку пупка. И облизав выпирающую тазовую кость, начал стягивать резинку штанов вместе с трусами, обнажая лобок. Кёнтэ будто вынырнул из-под толщи воды. Он скорее понял, чем ощутил, наконец, что его уже не удерживала крепкая хватка рук. Но не успел он дёрнуться и оттолкнуть Инбома, как тот одним движением дернул чужие штаны, уверенной рукой обхватил полувстваший член и вобрал в рот головку. Кёнтэ всхлипнул, зажмурился. Он схватился за голову Инбома, сжал его волосы, но не смог отстранить. Он никогда ещё не ощущал такого острого удовольствия. Он резко забыл где находился, с кем, какая опасность ждала его впереди. Разумом овладели животные инстинкты. Он ощущал лишь жар влажного рта, то, как тесно сжимали его член чужие властные губы, то, как жесткие пальцы щипали кожу на бедре и бережно поглаживали мошонку. Его бёдра сами собой поддались вперёд, он хотел оказаться глубже. — Я… уже… щас… За зажмуренными глазами уже виднелась стая мошек, будто белый шум на экране телевизора. Он задыхался. И хотел, чтобы это кончилось уже, наконец. Обжигающие тиски вокруг члена ослабли, и его основание сжала хватка пальцев. Кёнтэ застонал слишком разочарованно и вскинул голову. Инбом продолжал ласкать, влажными губами проводить по стволу — от чувствительной уздечки вниз, вдоль едва видных устьев вен, до самой поджавшейся мошонки. Когда взгляды их невольно встретились, он всосал угловатую головку, вклиниваясь языком в маленькую расщелину уретры. Капли смазки тут же смешивались со слюной и заполоняли легкой горечью рот. Этот вкус сильнее распалял его голод, вырывая из глотки жадное рычание. Инбом хотел растерзать этого мальчишку, что стыдливо пытался сдерживать предательские стоны. Он снова сжал основание члена, не давая кончить. Кёнтэ не помнил, когда успел задрать колено, о кожу которого терся щетиной Инбом. — Какой ты шустрый. Инбом облизывал член Кёнтэ, и тот уже не сопротивлялся. Гормоны и адреналин затуманили здравый смысл, а жадный взгляд Инбома пинком послал трезвый разум во тьму опьяняющей похоти. Инбом стащил свои штаны и обувь, Кёнтэ сам снял с себя и с Инбома футболки. Его ноги оказались на плечах Инбома, и тот начал жадно выцеловывать кожу лодыжки, пальцами разминать бёдра Кёнтэ: то подныривая вниз, облапывая задницу, то возвращаясь к уже полностью вставшему члену, размазывая выступающую смазку с головки. Они смотрели друг на друга, не отрывая взгляда, и видели лишь тьму расширившихся от наслаждения зрачков.   Кёнтэ не понимал, что происходило, что им двигало, но ему нравилось. Особенно если не задумываться, с кем именно он делил этот момент наслаждения. Ему это нравилось, и сейчас было наплевать на то, что совсем скоро он возненавидит себя за эту слабость. Он повел ступней по чужой груди, спустился к животу, задев сосок ногтем подогнувшегося большого пальца, пяткой уперся в твёрдый член. — Блять! — Инбом охнул, схватился за лодыжку и сильнее вжался пахом в ступню. Он не стонал, скорее мычал, и провел широким мазком языка по голени ноги, что все ещё была закинута на его плечо. Кёнтэ ощущал горячий член и горячий язык, и это сводила с ума. Он потянулся подрочить себе, но его руку перехватил Инбом, скинув с себя чужие ноги, и перевернул Кёнтэ одним движением. — Что? Зачем? — Кёнтэ не вырывался, но попытался обернуться, сбитый с толку. Он чувствовал широкие ладони на пояснице, — они огладили талию и опустились на ягодицы, разминая их, — и задрожал. Он не паниковал уже, скорее предвкушал. Инбом развел ягодицы, обнажая тугую дырку. Тягучая слюна сорвалась с его губ, глаза темные, безумные следили, как анус подрагивал, когда слюна коснулась кожи, обволакивая ее. Большим пальцем он растирал дырку, настойчиво нажимая в центр, но не проникал внутрь. Пока что. И Кёнтэ застонал, шокированный своей реакцией. Он уткнулся лицом в матрас, не зная, чего ожидать. А когда кожи его ягодиц коснулась сначала щетина, а потом губы и зубы, то захныкал. Инбом выцеловывал ягодицы Кёнтэ, словно изголодавшийся, терся щетиной и поглаживал сжавшуюся дырку. У него член стоял колом, и если бы он, не сдержавшись, дотронулся до себя, то сорвался и выебал этого пацана насухую. Кёнтэ приподнял бёдра, искал, указывал, куда хочет, чтобы Инбом прикоснулся. Бездумно вилял ими. Инбом с рыком схватил бёдра Кёнтэ, сильно впиваясь в плоть, заставляя того сильнее прогнуться, и зарылся лицом между ягодиц. Он жадно вылизывал дырку Кёнтэ; слюна стекала по мошонке к члену. Его язык пытался проникнуть внутрь, глубже, но слишком туго, и у него ничего не получалось. Он спустился к мошонке, вобрал ее кожу в рот, посасывая. Кёнтэ слепо нашел затылок Инбома и повел чужой рот снова к своей дырке. — Ещё. Хочу… — почти не слышно, — пожалуйста. — Такой сладкий, — отстранившись на секунду, восторженно обронил Инбом, и снова принялся вылизывать расщелину широкими мазками языка. Инбом решил попробовать сунуть палец, и это получилось. Он плавно двинул им, оглаживая внутренние стенки и не прекращая ласкать кожу вокруг. — Сейчас, — в урывках пообещал непонятно что Инбом. — Сейчас тебе будет ещё приятнее, малыш. Кёнтэ не понял, что тот бормочет, он потерялся в ощущениях, и одного пальца ему казалось уже недостаточным. Не успел он попросить о втором, как вздрогнул всем телом и закричал. Он почти кончил, но основание его члена снова сжала крепкая рука. — Больше… До Инбом, давай, я выдержу. В него вторгся второй палец и тут же снова нашел ту точку, из-за которой крики сами вырывались наружу. Кёнтэ поднялся на локтях, поджал колени под себя и сам насадился на пальцы. — Почему… почему мне так… хорошо?.. Он не понимал уже ничего, и поэтому от бессилия захныкал. Почему он никогда такого не испытывал? Что он ещё не знал о себе, о своём теле, об удовольствии в принципе?.. Кёнтэ до боли выгнулся в спине. Если бы не пальцы, стискивающие член, то он кончил бы уже несчетное количество раз. Это начинало уже злить, будто он шел по темному душному тоннелю, а свет в конце все никак не приближался. — Инбом, пожалуйста… дай мне… я больше не могу. — У него сбилось дыхание, горлом охватил спазм, во рту пересохло. Как он вообще был в состоянии как-то выражаться… Его голова бездумно терлась о простыню, ладонь тянулась к члену. — Черт, видел бы ты себя, — сквозь стон произнес Инбом. Он сам дышал рвано, как загнанная псина. Член уже готов был взорваться, и как он только от одной этой картины не умудрился спустить в трусы. Он заметил тянущуюся к члену ладонь Кёнтэ и схватил оба его запястья, заводя за спину. Кёнтэ упал на грудь, пальцы сжались в кулаки. От невозможности кончить хотелось плакать. Инбом одной рукой все ещё сжимал запястья Кёнтэ, другой спустил свои штаны. Не снимая трусы он, несдержанно потерся членом о влажную от слюней задницу. Кёнтэ стонал, кричал, пытался вырваться, но одновременно с этим крепко вжимался в пах Инбома. От жгучего предвкушения до судорожных спазмов подгибались пальцы на ногах. — Ну же, малыш. Покажи как сильно ты его хочешь, — слова Инбома показались бы издевкой, если бы он сам не звучал так отчаянно. В Кёнтэ начала просыпаться настоящая ярость. Он, наконец, резко вырвался и встал, прижимаясь спиной к груди Инбома. Заелозил задницей о член и вполоборота головы нашел губы Инбома. Позволяя чужому рту присосаться к своему языку в открытом бессвязном поцелуе. Инбом коротко, но жестко сжал шею Кёнтэ и потянулся к своему члену, приспуская трусы. У Кёнтэ закружилась голова, когда он, наконец, ощутил бархатную кожу члена между своих ягодиц. Их поцелуй разорвался. Инбом с нажимом поводил членом по расщелине и уперся головкой в дырку. Кёнтэ всхлипнул, схватился за сильное предплечье Инбома и всосал в рот чужие пальцы. Когда Инбом начал тягуче медленно в него входить, то Кёнтэ зажмурился и начал кусаться. Наконец-то. Кёнтэ не ощущал боли. Все его тело будто стало ватным, от мириада ощущений и отчаянного томления он тонул, все дальше ускользая от реальности. Его засасывало в темные пучины разума, туда, где существовало только «я хочу». Туда, где испарялся весь страх и стыд. Он сам поддался назад, насаживаясь на член. Инбом чертыхнулся и схватил Кёнтэ за бёдра, когда оказался полностью в нем. Ему стоило многого, чтобы отыскать остатки силы воли и замереть, позволяя Кёнтэ и себе привыкнуть. — Тише, тише, малыш. Не торопись. Иначе это… это слишком быстро кончится, — с придыханием заумолял Инбом. — Мне все-таки уже давно не двадцать, — усмехнулся во влажный висок, опаляя кожу щеки выдохом. — Зачем ты меня так мучаешь? — Кёнтэ даже не подозревал, что может так жалобно звучать. В любой другой момент он бы до красных щёк постыдился такого тона. — Я же умру… если ты не начнёшь двигаться. Инбом хрипло засмеялся. — Такой молодой, — пробормотал он. — Такой глупый. От удовольствия ещё никто не умирал, — горячим шепотом произнес он в ухо Кёнтэ, прикусил мочку и наконец отпустил себя, начиная вбиваться в ждущее тело. Кёнтэ буквально завыл. Бессвязные «да», «ещё», «сильнее» сами срывались из горла. Он хаотично двигал бёдрами, насаживаясь на член. Инбом старался его удерживать, чтобы поддерживать хотя бы намёк на единый ритм. Но вид человека, что отдавался с таким наслаждением пьянил. Инбом без предупреждения вышел из Кёнтэ, кинул его на спину и, закинув колени на свои плечи, снова начал вбиваться. Кёнтэ забился пятками о чужие лопатки, и это даже хорошо, это позволяло немного отвлечься и оттянуть оргазм. Ладони Инбома пустились в чувственную прогулку по телу Кёнтэ, наслаждались его красотой и гибкостью. Пальцы щипнули сосок, вырывая вскрик и заставляя Кёнтэ откинуть голову, обнажив гладкую шею. Инбом провел по коже ногтями, оставляя за собой розоватые следы. — Тебе хорошо, малыш? Хочешь кончить? — Инбом огладил покрасневший член Кёнтэ не в ритм своим толчкам. — Или хочешь, чтобы это не кончалось как можно дольше? — в подтверждение своих слов но снова сжал основание члена, но тут же отпустил. — Я хочу! Хочу! Кёнтэ скинул ноги с плеч Инбома, вместо этого стиснув их вокруг его талии. Подталкивал, чувствительно пинал пятками по ягодицам, заставляя того входить глубже. — Разреши! Пожалуйста! И Инбом разрешил. Он послал все к чертям, наклоняясь к Кёнтэ в глубоком поцелуе. Он произнес «Давай, малыш» и толкнулся точно по простате. Кёнтэ выгнуло дугой, глаза распахнулись, пустые, но в то же время полные блаженства. Он кончил, забрызгивая живот, сперма запачкала его подбородок и щеку, белесая полупрозрачная капля осела на губы Инбома. Он слизнул ее и кончил сам, глубоко внутрь Кёнтэ, ощущая, как тугая дырка сокращалась вокруг его члена. Он плавно вышел из Кёнтэ, хотя желал оставаться внутри него дольше, уже скучая по жару чужого тела, и обессиленно рухнул рядом.   Когда дыхание, наконец, выровнялось, то их накрыла действительность. Осознание. Кёнтэ отвернулся. Его тело все ещё ощущало фантомные прикосновения, что были и снаружи, и внутри. Но он не чувствовал отвращения или сожалений, как бы ни пытался найти. В мыслях витала лишь густая пустота. — О Кёнтэ, — позвал Инбом впервые за этот день по имени. Не «малыш», не «сопляк» или «пацан». А по полному имени, словно прочитал из удостоверения, слишком официально. Будто не они сейчас трахались как умалишенные. — Ты в порядке? От Инбома повеяло нервозностью вперемешку с сопереживанием. Снова принялся играть святую невинность. Сожалел, что не сдержался? — Нормально, — подал голос Кёнтэ. — Слушай, Кёнтэ, — Инбом уже начал одеваться, он собирал свои и Кёнтэ вещи, разбросанные по полу. — Позвони Рю Суёлю. Один лишь бог знает, как я его ненавижу. Но если кто и может помочь прижать моего братца, то только этот ублюдок. Кёнтэ сел на кровати. Инбом уже был полностью одет. Он смотрел на Кёнтэ жадно, будто пытался вбить его лицо в стенку самого потаенного уголка своей черепной коробки. — Ты отдохни здесь. Можешь не закрывать за собой. Эта квартира уже вряд ли кому-то из нас пригодится. Обувшись, Инбом попятился к порогу, произнося последние наставления. — А ты куда? — Кёнтэ знал, что задаёт глупый вопрос. Но сердоболие всегда было его слабостью, он слишком быстро забывал и прощал все то зло, которое ему причиняли люди. — Домой. Меня там ждут, — стиснув губы в вынужденной ухмылке, легко ответил Инбом. — Молись, чтобы мы больше не встретились, пацан, — то ли с угрозой, то ли с просьбой произнёс Инбом и отпер дверь. Он вышел, несильно хлопнув ею, но так, что все ещё оставшаяся в замочной скважине связка ключей позвякивала, чтобы вскоре затихнуть. Кёнтэ действительно надеялся, что они больше не встретятся.