gypsophila.

      Поверх жёлтого маркера уверенно ложится глубокий синий, смешиваясь в точке соприкосновения и давая хвойный оттенок. Заливаясь звонким смехом, Джисон радостно хлопает себя по худым ногам и щёлкает крышкой маркера, откидывая её в сторону. Он подскакивает на затёкших ногах и спешит на кухню к маме, дёргая ту за фартук и не прекращая улыбаться. — Джисон! Что опять? — Раздражённо шипит женщина, хмуря брови. Улыбка с лица Хана исчезать не торопилась. — Я нарисовал картину, мам, — он часто хлопает глазами, не отпуская мамин фартук. — Потом, мне некогда, — мать отмахивается от сына.       Понурив голову, он плетётся к себе в комнату, раскладывая там свои немногочисленные конструкторы, намереваясь собрать из них что-нибудь грандиозное по меркам детского восприятия. Всё тело моментально напрягается, стоит матери тяжело зашагать в его комнату, Джисон мысленно сжимается до размеров атома и прячет голову в плечах, будто это сделает его невидимкой. — Хан Джисон! Ты хоть знаешь сколько я работала, чтобы сделать ремонт в этой халупе?! — Женщина резко дёргает мальчишку за плечо, поворачивая к себе. — Сейчас же идёшь и оттираешь свои каракули!

Именно каракули стали для него своеобразным спасением.

      Парень набрал полные лёгкие воздуха, разглядывая входную дверь. Они с Сынмином в очередной раз решили, что молодость дана для того, чтобы её прожигать. Поэтому они прожигали волосы Хана самой дешёвой краской, что смогли найти в магазине у дома.       Он заходит внутрь, кусая губу так, будто от силы нажатия зависит уровень издаваемых им децибелов. Резко загоревшийся в коридоре свет убеждает его в обратном. — Сними капюшон, — холодный тон матери неприятно скользит по коже, заставляя волоски встать дыбом. Он медленно тянет капюшон вниз, задерживая дыхание. — Хан… — Женщина глубоко вздыхает, зажимая переносицу между указательным и большим пальцами. — Позорище. Мне так стыдно за тебя.       Шершавыми подушечками пальцев он скользит по старым рубцами, грустно улыбаясь самому себе и стоя перед свежей могилой матери, с которой не общался два года, как только смог дать дёру из отчего дома. Ему не жаль. Он не чувствует ничего, смотря на кучу рассыпанных вокруг цветов и завывающую рядом тётку. Эту семью он никогда не любил, сестру матери вовсе видел второй раз в жизни.       Он не чувствует даже долгожданной свободы. Ощущение, будто бы она стоит прямо за его спиной и молча осуждает, приговаривая, как ей стыдно за своего нерадивого сына. Ты ничего не добился.       Джисон съехал от матери, когда Сынмину стукнуло восемнадцать, и у них получилось снять какую-то рухлядь на окраине города. Джисон подрабатывал в художественном, Сынмин нашёл подработку прямо в универе, уставали оба как собаки, и в доме вечно была гробовая тишина. Однажды соседка хотела вызвать полицию, решив, что соседи там коньки отбросили. Джисон был бы не прочь что-нибудь отбросить.       Школу Хан закончил, как говорится, с божьей помощью, и сразу же поступил на архитектуру. Без стресса не обошлось, но Джисон настолько преисполнился в своей депрессии, что проходил стадии принятия буквально перепрыгивая через них, сразу наступая на последнюю ступень. Он называл это «депрессивным принятием» и описывал это как: — Ну знаешь, когда тебе абсолютно похуй, что случится, и ты примешь ситуацию с любым её исходом. Грубо говоря: на месте разберёмся.       Когда Хан поступил, им стало чуть проще. В квартире они умудрились сделать бюджетный ремонт, придав той более уютный вид, обзавелись бездомной кошкой, которую Джисон притащил с настолько грустным лицом, что Ким сдался ещё до знакомства с новым жильцом. Он ворчал ещё с неделю и по итогу просто привык. Джисону отдушина, в виде объекта для заботы и любви, Сынмину спокойствие за младшего брата друга, все в плюсе.       Развернувшись на пятках, Джисон, не прощаясь с родственниками, покинул кладбище с чувством абсолютной пустоты. С чем пришёл, с тем и ушёл. Хотелось одного: прийти домой, упасть на кровать и включить себе «Великого из бродячих псов», пока в микроволновке готовится пакет сырного попкорна. Желудок предательски заурчал от одной только мысли о еде. Джисон и правда не помнит, когда в последний раз закидывал в себя что-то, кроме энергетика и пары леденцов.       Их квартира никогда не встречала парней тишиной и холодом, скорее наоборот: тихим мяуканьем и запахом сандала, который любил жечь Сынмин. Потрепав кошку между ушей, Хан наступает носком на пятку, стягивая обувь и плетётся сразу на кухню, открывая шкафчики с бакалеей, глазами пытаясь найти коробку с попкорном. Пацан к успеху шёл. — Вот же червь, — ворчит брюнет, не замечая коробки на привычном месте. Та валялась месяца три, ждала своего звёздного часа и дождалась. — Больше всех нос воротил, «сырный — отвратительный на вкус», бла-бла-бла.        Агрессивно жестикулируя, Джисон наспех влезает в кроссовки и хлопает входной дверью, пугая кошку и продолжая себе под нос ворчать. И в магазине, как назло, оказывается только сладкий попкорн, только Джисон оказывается хитрее, чуть ли не пластом ложась на пол и высматривая хотя бы коробку солёного. — Чувак, надеюсь, тебе за это доплачивают, — раздаётся смешок сверху. Джисон вскидывает голову, смотря на парня снизу вверх, и громко цокает. — Если бы ты не сожрал мой попкорн, я бы тут полы не протирал, — парирует тот, вытаскивая издалека нужную коробку и поднимаясь на ноги, резкими движениями стряхивая с себя шмотки пыли. — Я не нашёл там вишнёвое, взял два обычных, — чужой, немного шепелявый, голос неожиданно привлёк внимание Хана, заставляя оторваться от протирания своих колен. Парень изучающе скользнул взглядом по Джисону, заставляя того напрячь желваки, и снова переключился на Кима. — Я на кассу.       Ким согласно промычал и забрал из рук Хана коробку с попкорном, обещая ту оплатить, в качестве извинений. Джисон не гордый, согласился сразу. — Это кто? — Любопытствовал младший, повиснув на плече шатена так, что тот, кажется, чем-то хрустнул. — Минхо, — коротко отвечает тот, стряхивая Хана со своего плеча. — Наш басист. Он зайдёт к нам ненадолго. — Понятно, — мычит Хан, пристраиваясь следом за парнями, словно их маленькая тень.       Джисону с людьми не было сложно, он был способен найти общий язык с любым человеком, любого возраста, пола, с любыми увлечениями. С Минхо он почувствовал себя дискомфортно, будто к тому найти правильный подход невозможно. Его взгляд был, без преувеличения, холодным, а острые линии его лица могли нанести тяжёлые увечья, стоило на него только посмотреть.       Дома они моментально рассредоточились по своим комнатам: Джисон уткнулся в свой побитый жизнью скетчбук, а старшие закрылись в комнате. Каракули из-под карандаша получались совершенно никчёмными, что заставило Хана, словно шпиона, выкарабкаться из комнаты на кухню; ароматный чай всегда задавал особый тон его вдохновению. На периферии гостиной и кухни встречаясь с Минхо. Парень цепко скользит по чужому напуганному лицу и тихо хмыкает себе под нос, огибая юношу.       Джисон чувствует, как Земля резко двинулась вперёд, оставляя его где-то позади. Он цепляется за остатки своего благоразумия и выкидывает из головы короткое имя из пяти букв, ему с ним в одной постели не спать, а думать о том, что он успел парню сделать — слишком энергозатратно для его скудного ментального здоровья. Да и очевидно, что ничего он ему не делал.       Чашка с ароматным запахом мяты и ягод приятно греет его ладони, и процесс рисования будто бы получает тот самый толчок, выдавая из-под руки полноценные скетчи. У Хана был персонаж, которого звали Питер. И нет, не потому что он был огромным фанатом человека-паука (именно поэтому), просто это имя нравилось ему и, вроде, подходило мальчишке, не изменяющему своему свитеру в полоску и утончённым квадратным очкам. В этот раз он был нарисован прижав колени к груди и оставляя на тех мокрые пятна от собственных слёз, разрастающиеся всё больше — так себя чувствовал Джисон прямо сейчас. Одиноко и беззащитно. И на удивление пусто.       Имея огромные проблемы с определением своего состояния, Джисон научился выражать его через рисунки и Питера. Питер — это Джисон в той версии себя, что понимает свой внутренний мир и проживает все негативные эмоции на полную, в отличие от Хана, что даже позволить себе заплакать не мог.       Мальчики не должны плакать, хватит меня позорить.       Страница быстро заполнилась знакомой мордашкой и Джисон постепенно перешёл на свою руку, покрывая рубцы изящными ветвями и бутонами гипсофилы, известной, как дыхание ребёнка. Из всех существующих цветов — эти он любил больше всего: лёгкие, нежные и невероятно крепкие. Стук в дверь заставил руку предательски дёрнуться и испортить крохотный цветок. Джисон раздражённо поджимает губы, набирая полные лёгкие воздуха и медленно выдыхая, успокаиваясь. Сынмин мягко сжал его плечо, как бы извиняясь, и цепляется взглядом за изрисованное предплечье парня, подмечая, что смотрится это очень красиво. — Ты ел сегодня? Там пиццу привезли, пойдёшь? — Джисон коротко заглядывает парню за спину, улавливая там синеватую макушку и отрицательно машет головой. Чёрт, он ведь хотел попкорн. — Не хочу портить вам вечер, ты и так редко приводишь друзей, — он улыбается уголками губ так, будто не его желудок разрывает от боли. — Это не аргумент, — раздасованно вздыхает Ким, наводя беспорядок на тёмной макушке младшего. — Ночью хотя бы закинь в себя что-нибудь. Всё равно выползешь. — Обязательно, любимый, — тянет брюнет, играя пальцами в воздухе. — Закрой дверь, пожалуйста, а то у тебя на кухне сидит кондиционер-бой и мне задувает.       Ким хихикает, кивая, и тихо щёлкает дверью. Этот Минхо своим видом всё ханово вдохновение просто прикончил, и рисовать уже не было даже сил. Вырубая настольную лампу, он кидает скетчбук в рюкзак и забирается под одеяло с головой, надеясь уснуть как можно быстрее.       В голове всегда был абсолютный хаос и русская рулетка. Невозможно было предугадать, какая мысль ударит в голову в следующий момент, только когда Джисон нуждался в выстреле той единственной пули — барабан как назло был пустым. Он хотел занять себя мыслями, чтобы не слышать тихих разговоров парней на кухне, но фразы сами собой вырывались из контекста. Картонные стены в их квартире — были его личным адом, научившим всюду носить наушники, так как личная жизнь у Кима явно складывалась лучше, чем у него самого, а смотреть в глаза другу потом было попросту неловко. — Может отнести ему в комнату хотя бы кусок, — усталость насквозь пронизывала голос Кима. — Его никто в комнате сидеть не заставлял, захочет — выйдет, — даже голос у Ли был холодным, стоило ему заговорить о Джисоне. Ещё в магазине он казался ему в разы теплее. — Чувак, он не такой простой как ты, — резко обрывает Ким. — Джисон и так еле справляется со своим состоянием, так ещё и приехал с похорон матери. И ты со своим тухлым лицом, — нарочито громко фыркает тот. — Я с таким лицом родился – это во-первых, а во-вторых, его всё ещё никто в комнате не запирал, поэтому хватит себе и окружающим нервы мотать насчёт взрослого парня.       Ты можешь вести себя как взрослый? Зачем ты так меня позоришь?        Джисон был бы уже не прочь, чтобы ему доплачивали за то, как он повышает уровень сложности в чужих жизнях, посредством того, что просто дышит рядом с человеком. Он будто концентрирует внутри себя проблемы и через нос выдыхает на окружающих. Подобные мысли заставили уголки губ дрогнуть.       Сынмин уверял Хана, что он не является обузой для него, только чувство вины перед Кимом было слишком огромным и продолжало периодически подрастать. Минхо будто бы знал, куда бить, чтобы сделать Хану больно, хоть и говорил абсолютно адекватные вещи. С неприятным осадком внутри, Джисону всё-таки удаётся уснуть, что, без шуток, спасает его ментальное здоровье от трещин, которые по итогу могли стать для него летальными и похоронить целый год посещений психотерапевта.