Альтернатива

***

      Когда Луиза наконец скрылась за дверью, Джонни перевел свой недовольный взгляд на Ви.       «Сама невинность» — подумал он и с осуждением покачал головой, — «И зачем я сюда приперся? Хотел поговорить, а получил срач. Ну и хуй с ней. С Луизой я еще разберусь. А Ви… просто Ви. Девственница с двадцатилетним стажем. Стоит и молчит. Пизда с глазами. Ну и молчи, сука. Тебе это к лицу.».       Сцена прощальных нежностей в виде жадного и откровенно непристойного поцелуя между ней и сукой-Луизой до сих пор стояла у Сильверхенда перед глазами. И плевать, что в тот момент, когда губы Аккерман соприкоснулись с губами Валери, Джонни еле сдержался, чтобы не размазать эту альтеровскую шлюху по стенке. Ему было неприятно лицезреть подобное. Ой, как неприятно…       «Мерзость», — подумал Сильверхенд и не заметил, как лицо само скривилось в брезгливой гримасе. — «Аккерманы, блять. Братец хуй сует в каждый угол. Эта — свой язык. Семейный подряд, сука. Говно фамильное.»       — Чувствую, нас ждет долгий разговор? — Валери, повернулась к нему и, сцепив руки на груди, оперлась на стену. — Если так, то проходи. Наливай.       Было видно, что она пьяна: ноги плохо слушались, она то и дело искала опору. Плечи напряжены, глаза полуоткрыты, взгляд стеклянный. Она пыталась казаться расслабленной, но получалось плохо. Девушка слегка покачивалась, даже опираясь на стену. Глаза блестели, зрачки расширены. Дышала тяжело, с присвистом. Лицо раскраснелось, волосы растрепались. Она то и дело облизывала пересохшие губы и щурилась, будто свет резал глаза.       «Накурилась, что-ли? — Джонни нахмурился, — Ну да, с такой подругой только и остается, что нажираться.»       — Себе налью, — он прошмыгнул мимо нее. — Я тебе не нянька, сама справляйся.       — Нормально… — Ви проводила его затуманенным взглядом и последовала за ним. — Злишься?       — С чего бы? — с кривой усмешкой спросил мужчина, заходя на кухню. — Совершенно поебать…       — Ага, — протянула она. — Вижу, как поебать.        Мужчина буквально видел как ее затвердевшие соски призывали его к действию… Что уж там говорить об обнаженных ягодицах, которые своей упругостью сбивали с толку.       Джонни старался не пялиться на нее. Белая, растянутая майка с эмблемой группы «Самурай» — его группы, блять! — конечно, льстила, но эта эксклюзивная тряпка сильно просвечивала на свету, и это бесило. Нет, разрывало мозг нахуй!       Он видел все. Мозг додумывал остальное…       Взгляд скользнул по ее груди — ткань обтягивала, майка просвечивала. Выругался про себя и заставил себя смотреть куда угодно, только не в ее сторону. Но взгляд то и дело возвращался. Короткие шорты оголяли ноги. Ягодицы напрягались с каждым ее движением — упруго, нагло, как назло.       Сильверхенд напряженно сглотнул, скрывая это за хрустом горлышка только что открытой бутылки.       Все таки Керри был прав — у Ви отличная задница. Хотя раньше Джонни этого и не замечал… А теперь приходилось смотреть. И сдерживаться.       «Пиздец! — мысленно констатировал он. — Крах самоконтроля».       Он наблюдал исподлобья, не поворачивая головы. Она двигалась по кухне медленно, вразвалочку — так ходят дома, когда никого не стесняются. Открыла холодильник, достала бутылку с водой, открутила крышку.       Джонни замер, рука застыла над столом. Смотрел, как она пьет. Запрокинула голову, обнажив шею. Влага стекала по подбородку, по горлу, терялась в вырезе майки. Она пила жадно, не стесняясь. Как в последний раз.       «Да ебаный в рот», — подумал он, отводя взгляд, но тут же возвращая его обратно.       Она делала это даже не взглянув на него, будто его не было. Будто ничего не случилось. Будто он не стоял в двух шагах и не сжимал челюсть, чтобы не заорать на нее.       «Майка… С эмблемой. Моей группы, сука. Моей! А она… она вообще представляет, сколько там крови, сколько пота? Сколько ночей без сна? — Джонни медленно втянул в себя воздух. — Конечно, нет! Нацепила, потому что… почему? Неожиданно стала фанаткой? Но ходит, как будто это какая-то хуйня. Не хуйня. Моя жизнь. Мое прошлое. Мое настоящее. И она это все позорит одним фактом, что надела. Тупая пизда…»       — С каких пор ты пьешь водку? — ее вопрос вывел его из оцепенения. Мужчина поднял глаза с ее груди на ее лицо.       — А с каких пор тебе не насрать на мое творчество?       Она не поняла. Моргнула пару раз, приоткрыла рот.       — Чего, блять? Ты о чем?       Джонни кивнул на ее грудь. На майку. На эмблему.       — Эмблема, — сказал он. — Моей группы.       Она опустила взгляд. Посмотрела на майку. Потом снова на него.       — И что? — она развела руками. — Мне ее снять?       «Сними…» — мелькнуло в голове. Он сжал челюсть, прогоняя видение.       — Давай без пьяных представлений, — мужчина отвернулся и стал искать стакан. — И так блевать тянет.       Джонни нашел стакан, налил водки, залпом выпил. Сразу пожалел, что не спросил про лед, но смотреть на девушку не хотелось. Как и говорить.       «Вот нахера я сюда приперся? Льда нет, водка горькая, как и… Все, блять, горькое. И жизнь горькая. И эта ее майка… Пиздец. Хоть бы переоделась.»       Он снова налил.       Ви — одним рывком, хоть и достаточно кривым — запрыгнула на кухонный остров — широкий, каменный, с темно-красной столешницей. Устроилась на нем, как на сцене. Ее босая нога намеренно подтолкнула наполненный стакан. Часть спирта вылилась через край.       «Да блять!» — мысленно взревел Джонни, глядя на разлитую водку. — «Мало того, что пьяная в дупель, так еще и выебывается! Специально, сука, ногой толкнула. Прямо в стакан. Чтобы я смотрел.»       Он хотел было что-то сказать, но взгляд упал на ее ногу. Босую. Пальцы нервно подрагивали. Глаза предательски пополз вверх — от пальцев к щиколотке, затем выше, к колену, к бедру. Шорты задрались почти до опасной черты…       Джонни шумно сглотнул.       Заставил себя опустить взгляд. К ноге. К бесполезной, выцветшей татуировке. Маленькая роза на щиколотке — почти незаметная, будто ее рисовали в темноте.              Роза…       Такая же была на… Где? Когдаа?       Мысли путались. Голова не работала. Дышать стало трудно — в груди застрял ком.              «Пиздец… И чего я на нее пялюсь? На ноги ее сраные. На пальцы. На эту дурацкую розу. Все… теперь полезет в голову. Картинка. Приснится же потом, сука… обязательно присинится!»       Не дождавшись его реакции девушка, будто издеваясь, снова потянулась к стакану. Джонни среагировал быстрее. Механическим движением отодвинул бокал к себе. Подальше от ее босых ног. Даже не посмотрел на нее. Не смог. Боялся, что если встретится с ней взглядом — не выдержит…              Мужчина недовольно поджал губы и мысленно подметил уж больно знакомую природу поведения. Он тоже не испытывал особой любви к обычным стульям… А еще просто терпеть не мог, когда его обделяли в алкоголе.       «Специально, ведь… Знает, что я ненавижу, когда разливают. Провоцирует? Хочет, чтобы я сорвался? Хуй там! Не дождешься, пьянь ебаная. Сиди, просыхай…»       Джонни опустил взгляд. Водка стекла через край прямо на выпуклость, которую он так неудачно пытался прикрыть, вжавшись в столешницу. «Бля-я-ять!» — простонал он про себя, чувствуя, как становится только хуже.       Горячая кожа. Холодная жидкость. Гремучую смесь, о которой он сейчас мечтал. Но, сука, не таким же образом!       — Могла бы и поаккуратнее, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул от раздражения. — Водка дорогая. Еще раз так сделаешь — залью ее в тебя насильно. Бесплатно.       Ви, откинулась назад, уперлась ладонями в столешницу, пьяно усмехнулась:              — Не терпится, да?       От неожиданности его сердце ебнуло так, что заложило уши. Зрачки расширились. Валери это заметила.       «ДА, БЛЯТЬ! ДА! — заорало что-то из самой глубины. — НЕ ПРИТВОРЯЙСЯ, ЧТО САМА НЕ ЗНАЕШЬ!!!»       Мысли понеслись как бешеные. Сорвались с катушек. Он представил, как хватает ее за ногу, тянет к себе… как вжимает в столешницу, как она не успевает вскрикнуть. Только выдох, сбитый, мокрый… Пульс ударил в виски. В голове: ее руки хватаются за его плечи и она не отталкивает. Сама тянется ближе.       «Не шевелись… — пытался успокоиться Джонни. — Дыши!»       Перед глазами поплыло. Дышать было трудно. Мужчина чувствовал ее, но вовсе не телом, а какой-то животной частью сознания. Он понимал, что если Валери скажет еще хоть одно слово, эта часть его сознания возьмет верх и сделает все, что захочет.       Похуй на последствия!       «Стоять! — рявкнул он мысленно сам себе. — Замри! Замри, нахуй!»       Он не шелохнулся. Только челюсть хрустнула, и скулы задергались, как у онаниста перед финишем.       Злой. Разгоряченный. И бесконечно уставший от этой борьбы. Он был готов поклясться: еще немного — точно сорвется.       — Хватит на меня так смотреть, — она поежилась. — Реально. Не нравится мне этот взгляд…       Джонни изобразила недоумение.       — А как я на тебя смотрю?       — Жадно, — она озвучила то, что первое пришло в голову. — Как будто я кусок мяса.       В ответ последовала тихий, но весьма неоднозначный смешок. Мужчина больше не играл, в отличие от нее.       «Давай, Ви, дай мне повод, — мысленно умолял ее Сильверхенд. — Ты ведь сама этого хочешь…»       Девушка смотрела на него не дыша и не моргая. Боялась, что если моргнет, то не успеет среагировать.       Если он сделает шаг, Ви знала, что сломается. Если не сделает — тоже.       Альтернатива есть, выбора нет.       Теперь было не смешно. Теперь ей было страшно. Не панически. Не громко. Тихо, как будто холодная вода поднимается от пола к самому горлу.       В голове щелкнуло, перед глазами всплыл кадр из прошлого. Вспомнила этот взгляд. Тогда все кончилось не слишком гладко.       Его кровь у нее во рту. Глаза… дикие, как сейчас! И ее страх, что в этот раз она не сможет его остановить.       А стоит ли?       

|2079|

      — «Сенцон», — задумчиво протянул Джонни, — на самом деле написан в честь тебя.       Валери слышала эту песню. Месяц назад. Случайно наткнулась. Листала станцию по пути домой — ведущий рок-волны как раз комментировал: «Новый сингл от мистера Сильверхенда. Жестко, грязно, больно — все, что мы так любим».       Она послушала. Из любопытства. Хотя обычно пропускала его песни, не хотела знать, о ком он пишет. Но в этот раз решила. Один раз. Второй не захотела. Потому что поняла: это про нее. В каждой строчке. Признавать не хотелось, слишком мерзко. И она забыла.       Заставила себя забыть.       Ви нервно рассмеялась:       — Мне должно быть стыдно?       — Стыдно? — Мужчина прищурился, пытаясь понять, куда она клонит. — Все настолько плохо?       — Нет-нет, Джонни, трек чертовски крутой и мне он мне он безумно нравится, просто… — девушка закачала головой и начала активно жестикулировать, пытаясь подобрать подходящие слова; она даже попыталась улыбнуться, но Сильверхенд заметил, что улыбка вышла неискренней, кривой.       — Просто что?       — Просто, я думала, я достойна большего… — выдохнула она и с какой-то надеждой посмотрела на входную дверь. Захотелось сбежать.       — Достойна большего? — переспросил он. — А я, выходит, не дотянул? Спасибо, солнце, за претензию!       Джонни, пребывая в ахуе, молчал. Почти минуту. От его обиженно-отрешенного взгляда Валери стало неловко. Она уже и забыла, как он реагировал на критику. Особенно когда речь заходила о его творчестве. А ведь знала… Но все равно открыла свой рот.       — Эй, рокербой, — девушка шутливо толкнула его в плечо. — Остынь! Я же пошутила.       Ее попытка сбавить градус напряжения сыграла в обратную сторону. Джонни прорвало.       — Я восемь месяцев записывал эту песню, — он наклонился к ней, голос сиплый, как простуженный — что неудивительно — еще вчера он давал концерт. Он ткнул пальцем ей в грудь, но не сильно, ощутимо. — Не для того, чтобы тебе, блядь, понравилось. А чтобы нахуй выговориться! Потому что наблюдать за тобой и за твоим образом жизни — это, знаешь ли, то еще удовольствие. К определенным мыслям приходишь… И к очень, блять, хуевым!       Он резко выдохнул.       — Ну сорян, что получилось не так красиво, как ты хотела, — он пожал плечами. — В следующий раз спою тебе блядскую колыбельную, раз ты такая чувствительная. Или сыграю похоронный марш, если сдохнешь раньше времени.       Валери устало потерла переносицу.       — Ладно, рокербой, — голос ее стал тише, глаза потускнели. — Хуй с тобой, ты победил. Наверное, я просто что-то не догоняю и… все. Извини.       — Ты вообще вслушивалась в текст? — Джонни не унимался. — Поняла смысл?       Его настырность и неподдельная серьезность начали раздражать. Девушка предпочла бы найти другую тему для разговора, но знала: если сейчас не подыграть, он заведется еще сильнее. И уйдет. А она не хотела, чтобы он уходил. Особенно сейчас.       Ви секунду задумалась, вспоминая слова песни.       — Песня о том, как удобно обвинять других в своих страхах. Он съебался, потому что трус ебаный. Она — дура, перепила и решила, что без него никак. А потом оба сыграли в ящик. Но не по естественным причинам. Тоже, наверное, потому что друг без друга не могли.       — Не совсем то, но суть ты, вроде, уловила, — Джонни достал сигарету и закурил.       Она помолчала немного, покусывая губу.       — Только я не поняла одного, — добавила она тихо. — Ты жалеешь ее или презираешь? И кто из них в этой песне главный долбаеб? Та, которая бухает и трахается? Или он, который ушел и ничего ей не объяснил?       Джонни молчал так долго, что она уже решила: не ответит.              — Ты опять не о том. Он тут вообще не при чем. Она сама выбрала — сначала бухать и трахаться, потом стреляться. А он ушел, потому что не мог жить той жизнью, которой жила она. Песня о том, что можно потерять все — любовь, жизнь, себя — если не ценить то, что имеешь.       Сильверхенд замолчал, сделал затяжку, подумал, потом добавил, но тише:       — И это касается всех. Не только героини.       Ви устало вздохнула. Разговор ей основательно надоел.       Смелость, чтобы хоть раз дослушать до конца любой трек, группы «Самурай», появлялась у Валери исключительно на пьяную голову — и то не всегда. В трезвом состоянии она слушать не решалась, ведь каждая нота, каждое слово, каждый ритм воспринимались сознанием как потенциальная опасность. Его голос, знакомые мотивы были для Ви самым настоящим триггером и своими действиями больше походили на паническую атаку. Именно поэтому она так плохо знала слова… Именно поэтому она хотела, чтобы Джонни поскорей заткнулся.       — Песня о потере, — продолжил он. — О том, что человек, который привык получать все и сразу, может потерять все, потому что не умеет ценить то, что имеет.       — Да-да. Это тоже…       — Ты упустила самое главное, хоть и вынесла для себя неплохую мораль. Еще раз: песня не о том, кто виноват. И даже не о насилии. Просто иногда необходимо вовремя остановиться…       — Я делала выводы исходя из названия, Джонни. «Сенцон» несет в себе смысл пьянства…       — Не спорю, — мужчина затушил сигарету и внимательно посмотрел на Ви. — Когда я писал текст, хотел вложить квинтэссенцию всего самого плохого, что тебя окружало…       — И на ум пришло… бухло, разврат, убийства, Я, — Валери загибала пальцы. — То есть ты наблюдал за тем, как я бухала, трахалась с кем попало и делала вид, что мне все равно? Спасибо, нахуй, что спел об этом.       — Всегда пожалуйста, солнце.       Она подняла на него глаза.       — Ты нормальный, блять? Потому что это — пиздец!       Сильверхенд улыбнулся:       — Скажи честно, чего ты на самом деле боишься больше всего?       Валери потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.       — Что ты окажешься прав. А я — о боже — нет. И это будет просто невыносимо! — Девушка раздраженно убрала волосы за уши. Джонни так и не понял, сказала она правду или просто озвучила то, что он хотел услышать. — Только вот все равно в голове не укладывается, при чем тут, блять, текила?       — Еб твою мать, Ви! При том, что «Сенцон» — это символ. Символ тебя, твоих страхов и порочных желаний, которые не приветствуются обществом.       — Хочешь сказать, я должна была не пить текилу, а использовать ее как клизму, чтобы очиститься от своих порочных желаний? — Валери окончательно запуталсь в смыслах. — Какой, блять, символ, Джонни? Это же просто бухло!       — Текила — это твой страх. Что ты никчемная. Что все, что ты делаешь бессмысленно. Что любовь есть боль. Что ты не заслуживаешь счастья. Ты пила, чтобы не слышать свой внутренний голос, который не затыкается. А я спел… но ты ничего, тупая пизда, не поняла.       — Ты ебанутый?       — Ты тоже, но я ведь тебя не осуждаю. Побыв у тебя в башке, я понял несколько вещей.       Он снова закурил.       — Первое — тебе нравится страдать. Это твоя основная потребность… я бы даже сказал суперспособность. — Джонни сделал небольшую паузу, затянулся. — Ты находишь утешение, а может и облегчение в боли. Страдание стало знакомым, почти уютным, даже приятным состоянием для тебя. Знаешь почему? Потому что оно, блять, совпадает с твоим самоощущением: что ты — дерьмо!       Сильверхенд подошел к ней, сел напротив и, положив руку на ее колено, продолжил:              — Второе: ты, солнце, давно сняла с себя ответственность за собственную жизнь. Сейчас — ты занимаешься другим. Ты снимаешь ответственность за собственную смерть. Тебе невыносимо стыдно за свое существование, но при этом ты не можешь вынести мысли, что тебя назовут самоубийцей. Но жаждешь конца. Не от своих рук. Кишка тонка. Боишься…       Валери хотела было что-то возразить, но он закрыл ей рот рукой.       — Заткнись, Ви, и внимательно слушай. — Джонни убрал руку и подставил ей к губам сиграету. Она не отказалась. Он зажег новую. Снова затянулся. — Знаешь, почему ты до сих пор здесь? Со мной… покорно выслушиваешь всю эту хуйню?       Валери молчала. Слушала, не двигалась. Джонни продолжил:       — Не потому, что я такой замечательный и охуенный. Что, кстати, правда. Не потому, что ты меня любишь или… как ты это называешь? Мне похуй. Ты просто кайфуешь. Не от наркоты, а от ЭТОГО. — Он обвел рукой пространство между ними. — От скандалов. От унижений. От того, что кто-то рядом, кто может тебя ударить или бросить. Как я, например. Потому что если все хорошо, то ты в это не веришь. Думаешь, обманывают. Ждешь подставы. А ПОТОМ, когда сделали больно, с облегчением вздыхаешь. Ну вот, — думаешь, — привычная реальность. Все правильно. Я — дерьмо, меня и послали. Плак, сука, плак, но рука все равно к пизде тянется, чтобы кончить! Тебе это нравится.       Она снова открыла рот, но он перебил.       — Не надо. Что бы ты не говорила, это ничего не изменит. Как и мое о тебе мнение.       — Я, сука, жизнь тебе спасла! — Ви ткнула пальцем ему в лоб.       — Ты ведь жалеешь об этом, да? Думаешь, если бы я умер, если бы меня вообще не было, то ты была бы свободна? — Джонни провел рукой по лицу и засмеялся. — Не мучилась бы, не надеялась, не ждала бы меня. Но я ЖИВ! И я каждый, сука, день буду напоминать тебе о том, что ты, солнце, сделала неправильный выбор.       — И это вся твоя благодарность? — ее горло сжалось, в глазах защипало.       — Тебе не нужна благодарность, Валери. Тебе не нужна любовь! Ты хочешь, чтобы тебе втащили, а потом погладили. Чтобы унизили, а потом пожалели. Отпидорасили как следует, а после поцеловали в лобик… Чтобы после ты могла сказать себе: «О, я не такая уж и хуевая, раз он вернулся». РАЗ Я — Джонни ткнул в себя пальцем. Пепел упал ему на колени. — ВЕРНУЛСЯ. Ты питаешься этим говном, солнце. Это твой влажный фетиш. Пунктик… И я для тебя даже не мужик, а очередная, но гарантированная доза.       — Какого хера у тебя в башке творится, пока ты несешь эту хуйню?       Джонни продолжал улыбаться.       — Хочешь я уйду? — спросил он спокойно и указал рукой на входную дверь. — Вот прямо сейчас? И не вернусь. Проверим, как долго ты продержишься без меня? Проверим, насколько это хуйня.       Она не отвтеила.       — Вот видишь? — сиграета давно истлела. Он победно вскинул руку. Пепел упал на красный ковер. — Ты не хочешь, или не можешь меня отпустить. Потому что без меня ты останешься одна. А себя ты ненавидишь сильнее, чем меня. Так что сиди. Терпи. Не рыпайся. И не строй из себя жертву, солнце. Ты такая же конченая тварь, как и я.       Она сжала губы. Глаза заблестели. Злость подпирала.       — Ты, — начала она, но голос сорвался. Не на крик — на хриплый выдох. Слезы покатились сами       — Пошел нахуй, — выдохнула она.       — Ты тоже, — Джонне не двинулся. Снова провел рукой по лицу и устало повторил. — Ты тоже, Ви. Тоже иди нахуй.       Она ссутулилась. Спрятала лицо в ладони. Плечи напряглись. Она не плакала в открытую. Даже не всхлипывала. Просто сидела, зажмурившись, и не могла выдохнуть. Слезы продолжали течь.       Джонни подался вперед. Медленно. Ладонь легла ей на затылок. Не грубо, не больно. Просто зафиксировал, чтобы она резко не вскочила, не убежала. Не спряталась.       — Ну не надо, — раздраженно прошептала он. — Не реви, будто это я в этом виноват.       Девушка не подняла голову. Отвернулась.       Джонни выкинул окурок куда-то в сторону. Не туда, где оставила свой окурок Ви — в пепельнице — а куда-то вглубь комнаты. Теперь сжимает ее запястья. Сначала просто кладет ладони сверху. Потом сдавливает, медленно, но с силой тянет вниз. Она не упирается. Плечи опускаются, грудь открывается. Мужчина наконец видит ее лицо. Видит слезы, разводы туши под глазами, дрожащие губы.       Валери сжалась еще сильнее. Руки бессильно упали на колени. Девушка потянулась назад. К спинке дивана. Подальше от Джонни. Он сильнее ухватился за ее затылок.       — Посмотри на меня, — сказал он, но это был не приказ, скорее просьба. — Давай, Ви.       Она открыла глаза. Мокрые. Расширенные. Беспомощные. Смотреть ему в глаза девушка не осмелилась.       Джонни наклонился ближе. Лоб к лбу. Губы почти касались ее губ. Мужчина почувствовал, что внутри него что-то восторженно затрепетало. От удовольствия Джонни закрыл глаза и выдохнул. Сдержался, чтобы не застонать. Сжал челюсть.       — Так больно? — спросил он шепотом. — Скажи, солнце. Тебе сейчас больно?       Она не ответила. Только дышала тяжело, часто, не поднимая взгляда. Она не была готова к этому.       — Похуй, — сказал он и со всей силы притянул к себе. Поцеловал ее жадно, но не спеша. Валери не отстранилась. Сначала испуганно замерла. Когда наконец дошло — вцепилась пальцами в его куртку, то ли оттолкнуть хотела, то ли не отпускать вовсе.       Хрен знает.       Подумать и решить девушка не успела. Но и не оттолкнула. Просто закрыла глаза и выдохнула в этот поцелуй, окончательно сдаваясь.       Плечи опустились. Ладони разжались. Ви больше не плакала. Уже нет. Просто сидела, позволяя себе чувствовать, как он держит ее за шею, не отпускает. Как пальцы сжимают волосы. Как горячо, сухо, горько. Ви не хотела, чтобы это заканчивалось.       В голове пульсировало: «Сейчас. Сейчас. Сейчас». И страха не было. Было что-то другое: тягучее, горячее, почти болезненное. Знакомое. Она хотела, чтобы Джонни продолжил. Хотела, чтобы он не останавливался. Знала, что если он сейчас уйдет, она не выдержит.       Но в то же время — в то же самое время — в голове заскрежетало:       «А что потом? Потом он уйдет. Ему это ничего не будет стоить. А ты останешься одна. Опять. Снова. Доказывай ему, что ты чего-то стоишь. Умоляй. Унижайся. Он уйдет. Как и всегда…».       Его пальцы сильнее сжались на ее затылке. Словно он услышал ее мылси, распознал сомнения. Она замерла.       «Он не любит тебя. И никогда не полюбит! Он просто хочет тебя использовать. Сейчас. Здесь. Как очередную, коих до тебя было много. А завтра ему будет похуй на тебя. Как и всегда…».       Сердце Валери пропустило удар.       Она попыталась отодвинуться, но Джонни не отпустил. Тогда она уперлась ладонями в его грудь. Не сильно — так, чтобы он почувствовал, что она хочет остановиться.       — Подожди… — выдохнула она в его губы. — Джонни, подожди…       Он не подождал. Притянул ее ближе, вжал в диван, поцеловал жестче, почти грубо.       «Он не слышит. Он не остановится. Если ты сейчас не сделаешь что-то, он сделает все сам. А потом съебется, сбежит… И ты останешься одна! Как в прошлый раз. Как и всегда…».       Валери дернула голову назад, вырываясь, но Джонни держал крепко. Девушка вцепилась ногтями в его плечи, не царапая, а хватая. Пыталась проверить, настоящий ли он.       Джонни не отстранился. Но это был уже даже не совсем он…       Страх затопил все. Валери перестала сопротивляться. На секунду — или две. Она не считала. Тело обмякло, руки бессильно упали вдоль тела. Замерла. Ее словно ударили по голове чем-то тяжелым… на мгновение в глазах потемнело.       Мужчина воспринял ее оцепенение как согласие.       Рванул край ее водолазки, потянул вверх, оголяя живот. Грубо. Нетерпеливо. Она не двигалась. Не могла. Где-то в голове билось: «Остановись-закричи-ударь». Но ее будто парализовало.       Руки скользнули по ее ребрам, вверх, к самой груди. Взгляд — не на нее. На тело. Джонни смотрел на нее так, будто ее не было. Будто перед ним не человек вовсе. Не женщина.       Валери увидела:       У него голубые, сука, глаза!       «Что за херня? — внутри все похолодело. — Нет… только не это!»              Дикие.       Жадные.              Голубые…       «Смотрит на меня, как на кусок мяса. Смотрит так, будто не видит… Будто перед ним не человек, а объект..»       Ви со всей силы попятилась назад. Но безуспешно. Он не отпустил. Рванул ее за талию обратно, прижал к себе. Ладонь вжала ее затылок, не давая дернуться. Вторая рука стиснула запястье. Протезы хрустнули.       — Давай, — выдохнул он в ее лицо. — Докажи, что я ошибаюсь.       Валери не заметила, как из ее рта раздался испуганный писк. Высокий, тонкий, чужой. Она не знала, что так умеет.              Он замер на секунду. Посмотрел на нее пустым, механическим взглядом. И снова потянулся к ней, к ее губам.       Ви сделала единственное, что сработало. Она укусила. Не сильно, скорее неожиданно, но больно. Нижняя губа попала между ее зубов. Она среагировала инстинктивно, не думая: сжала, потом отпустила.              Джонни замахнулся. Резко, злостно, но кулак замер в нескольких сантиметрах от ее лица. Рука повисла в воздухе. Потом медленно опустил ее. Отстранился. Посмотрел на девушку, удивленно, даже растерянно, будто не понимал, кто это: он или какой-то другой, чужой человек, только что хотел ей врезать.       На его нижней губе выступила кровь. Валери смотрела на эту кровь, на его глаза, голубизна которых теперь не была такой явной, затем взглянула на свои дрожащие руки.       — Прости, — надломленно прошептала Ви. И сразу добавила: — Не надо. Пожалуйста. Не надо.       Джонни не ответил. Смотрел. В глазах оставалась пустота. Он ждал. Ви не знала, чего именно. Вместо вопроса, она шмыгнула носом, вытерла слезы и капли крови рукавом… жест получился грубым, по-мужски.       — Я не смогу потом, — бубнила Валери. — Если ты… мы… сейчас… сделаем это… я не смогу потом. Ты уйдешь. А ты всегда уходишь. Я не смогу…       Джонни молчал.       Слушал?       Слышал?       Просто моргал. Голубизна исчезла окончательно. Вторая ладонь все еще держала Валери за затылок.       — А если я не уйду? — осторожно спросил Джонни. — Если я не хочу никуда уходить?       — Врешь, — Ви ответила сразу, даже не задумываясь.       Он не ответил. Только посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом.       — Может быть, — однотонно сказал он спустя минуту молчания. — Но ты все равно останешься дурой, если позволишь этому случиться.       Она не нашла, что ответить.       Да и был ли смысл?       Валери захотелось напиться.