So I cross my heart, and I hope to die

Дин бы хотел, чтобы всё было по-другому. Чтобы чувства к брату ограничивались только гордостью за него и трепетной ответственностью. Чтобы, в конце концов, не болела голова. Похмелье — дерьмово, всегда дерьмово. Вот только таблетки совсем рядом валяются на столешнице а он по-мазохистски ими не пользуется. Чтобы эта их ночь оказалась просто очередной галлюцинацией в пьяном угаре. Вот только синяки с тела от этого не сходят. Дину бы хотелось, чтобы по телу не прокатывалась дрожь, когда Сэм касался его в самых обычных местах. Чтобы тогда он не смотрел своим понимающим щенячьим взглядом и не мямлил «Прости» и оправдание, что оба были пьяны. Чтобы не было этого дурацкого «Мне жаль», рубящего все надежды. Чтобы самому не хотелось, чтобы всё это повторилось.

***

Вот только тут блядски холодно, Сэм выходит с одним полотенцем на бёдрах и тут же покрывается мурашками и ёжится. К тому моменту, когда кусок бесполезной ткани сползает вниз, оголяя пупок, чуть паха и висит на косточках таза, старший уже смотрит в другую сторону. Но губы облизывает всё равно, потому что картина выжжена в мозгу. В голове будто активируются прежние Сэмовы стоны, жаркое забытие, руки по всему телу — пересыхает в горле. Он поворачивается к беззастенчиво переодевающемуся брату спиной и натягивает тонкое одеяло до носа. Не помогает, он чуть ли не стучит зубами. Подскакивает, как ужаленный, с матраса, когда кровать совсем рядом продавливается под весом чужого тела и Сэм скользит под одеяло к нему. Он поворачивается, готовый разразиться серией матов, но младший это предугадывает и проводит по плечу: — Тш-ш. Холодно безумно. Всего одна ночь, ладно? Дин так и застывает, глядя на него. Они оба знают, что это не так. Бывало и похуже, как тогда, в относительно невинном детстве — Дин отдал Сэму свою куртку и получил взамен оглушающий кашель и оплеуху от отца. Он поддаётся, кивает. Прикрывает глаза и разворачивается спиной к нему опять. Давит порыв прижаться к какого-то хрена тёплому телу и перестать, наконец, дрожать. Горячие губы опаляют мочку, прикусывают — Дин честно намерен вмазать Сэму по морде, чтобы отстал, и уснуть, вот только выходит протяжно выдохнуть и впиться ногтями в ладонь. Следующие слова разжигают пожар внизу живота: — Ты же тоже её помнишь. Дину так, блять, хочется ответить отказом, вот только язык не поворачивается это произнести, и всё, на что его хватает — жалкое «Ага» осевшим голосом. Сэм — щенок в теле жирафа, он целует в шею и выдаёт своё идиотское «Можно?» И когда только Дин ему отказывал? Он теперь смотрит ему в лицо и чувствует, как уши начинает жечь. Останавливается у самых губ и бахвальски вскидывает брови. Сэм зачем-то кивает и сокращает расстояние сам. Вылизывает жадно рот, придавливает к постели собой — до ласк с проникновением они не доходят, но Дин отлично понимает чего тот хочет. И хуже всего, что он не против такой смены ролей. Пока что выгибается зигзагами от ощущения чужих -родных- рук на члене и хнычет, когда не дают прикоснуться к Сэму. Хмурится — Сэм по-доброму, почти снисходительно улыбается, сцеловывает весь негатив с его губ — а потом кончает. Без прикосновений, от одного, мать его, поцелуя и дрочки брату — Дина перемыкает и за ним следом.

***

Утром Сэмов голос останавливает его, адски довольного и грызущего себя за это, когда он собирается сбежать в ванную: — Это последняя ночь? Дин перебрасывает через плечо сухое-вымученное «Ты же знаешь, что это не так» и сползает на пол, едва закрыв дверь.