Секунда до совершенства

            Полированная поверхность журнального стола мерцала бликами от телевизора. Они то прыгали зайчиком, то медленно ползли, чтобы замереть и исчезнуть и появиться вновь. Невесомые пылинки парили в воздухе, светясь в солнечных лучах, пока едва заметное дуновение воздуха не приводило их в движение. Они так и кружились в своём хаотичном танце, медленно опускаясь на стол и ободки кружки. Чай уже давно остыл, хоть и был сделан с любовью и заботой, а может быть это уже такая привычка – делать всё с любовью? Чайная ложка одиноко лежала в стороне и капля жидкости под ней давно превратилась в липкую кляксу. Деревянные жалюзи полуприкрыты и дневной свет легко проходит через них, расчерчивая комнату в эдакую полосочку, а кое-где и крестик. Широкая плазма едва слышна и события на экране уже давно потеряли свой смысл и теперь там происходят никому не интересные события, пока кто-то заливисто смеётся, но это уже кажется таким неправдоподобным и слишком наигранным. Возле дивана, на полу, стоит большая коробка от обуви, вся наполненная таблетками и баночками, микстурами и пузырьками, тюбиками и смятыми нотатками. Вокруг валяются скомканные использованные салфетки, добавляя всю эту экспозицию особым вайбом простуды. Напротив дивана стоит длинный чёрный гарнитур из дерева, весь заставленный всяким хламом. Лишь один человек это называет хламом, но только не тот, чьей рукой было бережно расставлено всё это великолепие. В несколько рядов стоят коллекционные машинки, от бо́льшей к ме́ньшей, такой себе автопарк. Рядом два самолёта и вертолёт застыли на воображаемой взлетной площадке. Толстая, прозрачная, ваза с изогнутыми ветками комнатного бамбука, разрывает черноту дорогой мебели, внося особую свежесть и уют. На стене висит коллаж из фотографий — люди разных возрастов и поколений запечатлены на них. Несколько рамок стоят на самой поверхности, отсвечивая свет от окна. На фото изображены несколько человек и только одна фотография отличается ото всех остальных. На большой зелёной подушке, украшенной золотистыми жгутами и бубенчиками, подобно королеве из сказок самой Шахерезады, возлежит самая обычная полосатая кошка с тиарой на голове. Её расслабленное тело утопает в мягкости подушки, передние лапы, будто по задумке, сложены одна на другую. Яркие, изумрудные глаза смотрят прямо в объектив камеры. Она будто знает, что с ней делают и понимает, что нужно предстать в самом лучшем свете. И ничего необычного в ней нет, кошка, как кошка, даже слишком простая, только именно это и отличает её от других фотографий. Одно только омрачает – тонкая чёрная ленточка в самом уголочке зияет болью и потерей. Во всей комнате царит тишина и порядок, лишь с улицы слышны звуки отдаленной жизни. Где-то лает собака, музыка пробивается сквозь плотные окна, сигналы нетерпеливых водителей и случайный смех. Большие зелёные глаза долго смотрят в одном направлении и, как обычно, забывают моргать. Лишь зрачок меняется и уши двигаются в разных направлениях, определяя даже самый незначительный звук. Горчичного цвета носик улавливает запах и пушистый хвост дёргается из стороны в сторону, чтобы снова замереть в одном положении, только кончиком самым дрожа́. Крупное тело встало, лениво вытянулось и кот почти неслышно пошёл в том направлении, куда так неотрывно смотрели его глаза. Легко запрыгнув на диван, животное мягкими подушечками лапок, на ощупь, трогает мягкий плед и ступает так осторожно, будто там находится что-то сверх опасное. Большие глаза ни на миг не отрываются от своей цели, пока лапы ступают не всегда аккуратно, смешно скатываясь с наибольших холмиков. Объёмная его голова наклонилась, шея вытянулась и носик пришёл в движение, унюхивая рецепторами любимый запах и внутренний движок кота тихо заработал, набирая обороты. Мягкое и тёплое тело опустилось и растеклось по худенькому телу, покрытому пледом. Ну конечно, больше лечь не́где... Только здесь ему надёжно и всё видно, как на троне. Только здесь он чувствует сердцебиение своего хозяина. И сколько бы раз его не просили уйти, или попросту сгоняли, он неизменно возвращался сюда. Под толстым кошачьим телом медленно вдохнули и также выдохнули и кот муркнул и открыл глаза и уши навострил, приготовившись слушать монолог.       — А больше тебе лежать негде, да? — хриплый и сонный голос раздался из-под пледа, а усы уже торчком и задняя часть тела приготовилась к рывку, плотно впившись ногтями задних лап, — Малыш, ты же не пушинка, — и вроде в укор сказано, но кот воспринимает голос хозяина с радостью, — весь подбирается, муркает что-то на своём, на кошачьем и приближается как можно ближе. Да куда уж ближе? Мокрый носик касается тёплой щеки и он громко мурчит с каким-то хрюканьем и переливом, будто он не кот, а соловушка, — Ну ты же тяжёлый, — и снова упрёки и снова лавина любви накрывает животное. Он просто спускается, зная, что его всегда впустят туда, где темно, тепло и пахнет розами. Только они сейчас едва-едва благоухают, будто бутоны спрятали свои лепестки, жадничая ароматом. Крупное тело, по-наглому, растекается на диване, чувствуя себя хозяином положения и лапами упирается в живот человека, расталкивая место для себя, любимого. — Какое же ты хамло, — хрипит сильно севший голос, а кот что-то муркает в ответ, — Ух ты морда... Морда твоя большая... — красивая рука накрывает большую голову и кот почти дрожит, когда эта рука тянется вдоль массивного тела, перебирая длинную шерсть на хвосте, — Боже, какой же ты лохматый, тебя пора вычёсывать, слышишь, малыш? — говорит омега голосом охриплым и простуженным и зевает и кот вскакивает, устремляя не только свою любовь но и тело в лицо хозяина, — Я тоже тебя люблю, Жоржик, — и снова зевает, — Сколько время? — спрашивает он, как-то по-глупому надеясь, что ему ответят. Вместо этого на него смотрят, прям в душу, зелёные глаза, как изумруды, и звук мурчания с соловьиными переливами. —Ты пришёл меня разбудить? — и снова сладкий зевок прервал монолог, — Мы с тобой, что, дома одни? — будто с человеком он разговаривает и ему всегда нравится слушать, как толстый и тяжёлый кот отвечает ему по-своему, по-кошачьи, когда лёгкий мурк покидает его ротик, а животик, с толстым курдючком, дёргается. Омега снимает с себя плед и снова сладко зевает, потягиваясь в разные стороны, пока огромная глыба из шестикилограмового кота смотрит на своего человека, не переставая мурчать. — Трактор, — сообщают ему ласково и чешут за ушком, пока тот выгибается, принимая ласку, — Хороший, хороший мой мальчик, — шепчет ему омега и пытается встать, — Ты, как мама, хороший, ты же знаешь, да? — и глаза сразу невольно бросаются туда, где кошка возлежит на подушке. Входная дверь открывается и внизу слышится лёгкий писк сигнализации. Раздаётся шорох, и кажется, что каждый звук он знает наизусть.        — Поставь на место,— говорит он хриплым и забитым голосом и с трудом прокашливается, — Ты слышишь? – и лёгкое бурчание оттуда, как протест, смешанное с рыком недовольного мишки. — Слышу, — как всегда, один и тот же диалог, и кажется, что совсем бессмысленный и бесполезный. — Пап, ты дома? — ну по истине глупый вопрос, — Пап? — снова слышится снизу, и омега закатывает глаза, — Папа! — звучит уже нетерпеливо. — Что? — отвечает омега. — Ты дома? — Нет, я не дома, — отвечает, омега больше самому себе, — Я на Канарах, под солнышком лежу... — А-а-а, — тянут снизу, — Ты сам? —Ага... — А где отец? — Там... — А-а-а... Пап, ты ел? — Ага... — А ты Жоржика кормил? — и тут кот, услышал своё имя и навострил ушки. — А ты у него спроси,— отвечают ему уже в следующий момент слышатся шаги по лестнице. Появляется светлая, как у папы, макушка и огромные любопытные глаза, орехового цвета. — А-а-а, вы тут оба, — мальчик заходит в комнату и смотрит на любимых с улыбкой, — Ты как, пап? — Уже лучше, — отвечает омега и тянется к мальчику, пока тот клюёт его в щеку и сразу, по привычке, кладёт руку на лоб. — Ну, температуры нет, это уже хорошо, — делово-ой такой, ва-ажный, альфа, как-никак. — Ага, — снова зевает старший и снова пытается встать с дивана. — Лежи-лежи! — мальчик кладёт ему руки на плечи, укладывая обратно. — Господи, сынок, у меня уже спина болит, — говорит омега и почти ноет и всё равно встает, свешивая ноги вниз. — Ну, пап! Доктор сказал тебе лежать! — и голову так наклоняет и смешно глаза округляет. — Доктор сказал, — прохрипел омега, — А я посижу, пока его здесь нет, ладно? — отвечает он и с улыбкой смотрит на двенадцатилетнего альфу, как тот нравоучительно смотрит на папу и переводит взгляд на пол, где в коробке лежат микстуры и таблетки. — Ты уже пил лекарства? — со знанием дела, как лечащий врач, спрашивает сын и он смотрит вниз на омегу, который от упоминания лекарств куксится, как маленький мальчик. — Пил, конечно, — всё-таки не смог перечить своему юному мужчине и с улыбкой ответил. И пока старший сын, для пущей важности, пересматривает все лекарства, омега смотрит на него с такой щемящей, можно даже сказать, с щенячьей нежностью. Несмотря на его возраст, Тэхёну иногда так и хочется подойти к сыну, лечь ему на коленки и ластится, как он это делал раньше, когда Чимин был младше. С годами юный альфа становится грубее, но эта грубость так правильно перемежается с альфьей брутальностью, от которой юные омежки писяют кипяточком. Ему только двенадцать, а он уже видит себя в будущем бравым полицейским, как и его отец. Вот только внешность обманчива... И это вызывает массу споров у нежного пола. Милое личико, кукольное такое, с невероятно пухлыми губами и глазками, которым отказать нельзя! Ну не зря же говорит его крестный отец, Намджун —главное не смотреть ему в глаза, когда он что-то просит! Чимин ловит взгляды папы и вопросительно смотрит, ожидая что-то услышать от него, как оба поворачивают головы, когда выходная дверь открылась и сразу же закрылась, впуская в квартиру своих жильцов. Голосов стало так много, будто там не два человека зашло, а несколько. — Чимин! — твёрдый голос прогремел внизу, —Ты когда-нибудь научишься ставить обувь на место? — и мальчик закатил глаза, прячя взор от папы. — Когда-нибудь научусь, — бурчит в полголоса юный альфа и сразу срывается вниз, предупреждая «необоснованный» гнев отца. — Наверное тогда, когда будешь свои вещи находить под балконом, да? На улице! — гаркнул оттуда голос отца и послышался звук открывающегося окна и такой жалобный вой мальчика. — Отец, ну не надо!! — А ты ставь их на место! – снова бурчит навоучениями старший голос, — И куртку повесь на место, а то туда же отправиться! — Ага, не отправится! — легко отвечает младший альфа, — Ты за неё деньги платил! — Вот именно, что платил! — отвечает альфа, — Только ты совсем не учитываешь, что это труд, и ты ещё не понимаешь цену де́ньгам! — Научусь когда-нибудь, — отвечает младший альфа, — Ты сразу научился? — и не боится же перечить, охламон? — Так, кадет Чон! А ну-ка, отставить разговоры немедленно! — прогремел старший, — Так ты в казарме своей умничать будешь, ты, понял? — Ага! — бесстрашный прям такой, отвечает недовольным голосом, будто у него девять жизней в запасе! — Кадет Чон! Три наряда вне очереди! — уже орёт отец на сына и кажется, что, как об стену горохом! — Я на каникулах! — всё ещё пытается бороться с грозным майором сын подросток. — Десять раз! Упал – отжался! — беспрекословное распоряжение и пошёл отчёт, — Один, два... — и пыхтение снизу, как обида, — Три! Не отлыниваем, кадет Чон! Четыре! И топот маленьких ножек раздаётся среди всей этой нравоучительной тирады, и слышится голос ребёнка. — А где папотька? — и сердечко старшего омеги забилось маленькой птичкой в груди. — Папочка наверху, малыш, —отвечает ему Чимин, хрипя от напора. — Не отвлекаемся, кадет Чон! — гремит отец, — Пять! – Шесть, — исправляет его сын. — Будешь перечить отцу, начнём с ноля, кадет Чон, ясно? — Ясно... — Не слышу, Чон! Ясно? — Так точно, товарищ майор, ясно... — А теперь шесть... Продолжаем отжимание! — не отстаёт от ребёнка грозный папаша, — А то ты смотри, распоясался...Семь... Закончив отжиматься, Чимин сразу орёт на всю квартиру, — Жоржик, вкусняшки! Кот встрепенулся весь и долго смотрел в ту сторону, откуда его позвали и повернул голову косматую на хозяина, что-то ему промуркав по-своему, будто бы спрашивая разрешение уйти. — Ну иди уже, иди, — говорит коту омега, будто человеку и проводит рукой по спине животного и тот, словно понимая всё до последнего слова, побежал вниз, держа хвост трубой. — Золзык, пливет, — ему на смену слышится пыхтение маленького паровозика, что так усердно перебирает маленькими ножками по ступенькам. — Малыш мой, — омега прячет лицо за маской, успев уже высморкаться и прокашляться, и маленькое трёхлетнее чудо, запыханное от тяжкого труда, поднимается в дневную комнату, поправляя сползшие с попы штанишки и сразу же бежит к папе. Смешно кряхтит, пока залазит на диван и, вытирая нос рукавом кофточки, крепко обнимает омегу. — Задушишь папочку, родной... — Не задусу! — так весело отвечает маленький омежка и улыбается так солнечно, распуская своё тепло по сердцу молодого омеги. — Как вы погуляли, малыш? — ласково спрашивает папа ребёнка, поправляя чёрные, как смоль, курчавые волосы. — Холосо, — отвечает он и с любопытством заглядывает в кружку с холодным чаем, — Мне папа купил масынку, а есё сок и малозыно, — перечисляет на пальчиках мальчик и хватает пульт, лежащий возле папы и уверенно нажимает нужный канал, сразу же увеличивая звук. Гостиная наполняется весёлой музыкой и на экране появляются персонажи мультиков и малыш весь уходит в происходящие там события. На лестнице слышатся шаги и сразу крик с прихожей внизу. — Я пошёл! — Куда ты пошёл? А ну-ка вернись! — голос звучит более строго, но ему в ответом гремит закрытая дверь, — Вот же балбес, Чимин! — и кому он кричит? — Опять ничего не убрал! Ну придёт он домой, я ему устрою... — бурчит недовольно голос, — Он у меня отжиматься будет до второго пришествия! — шаги звучат ближе и сейчас омега видит, как появляется глава семейства, переступая последние ступени. Высокий. Всё такой же мощный, всё ещё молодой. Чёрные волосы, совсем не тронутые временем. Непослушные вихры упали на лоб, придавая взрослому лицу мальчишества. Он так часто напоминает омеге волка, главаря стаи. Его походка всегда такая мягкая и уверенная, расслабленная походка хищника, который готов броситься за своей жертвой в считанные секунды. Сердечко в груди омеги заходится, так и дрожит птичкой, так и ждёт, пока к нему прикоснутся, когда на волю выпустят и дадут напиться любовью... И сам не понимает, что улыбается под маской, едва моргая, боясь упустить хотя бы самое малое движение своего личного зверя. Взрослый альфа оглядывает картину, что предстаёт перед ним и у самого радость вскипает, превращаясь в бурный поток эмоций. Его омега... Его любимый человек... Его супруг... И пусть годы прошли, словно их и не было, ветром унесённые, а его мальчик будто заколдован – время над ним неподвластно. Такой же молодой и нежный, ранимый и тающий, под его горячим взглядом. И будто вечность не виделись, а всего-то каких-то несколько часов. Душа рвётся и не важно, что в паре шагов от него, ему всегда будет его мало. Всегда будет не хватать его рук, его поцелуев. Всегда будет не хватать его бархатного низкого голоса, от которого мурашки по коже. Их глаза встречаются, как два потока воздуха, разных температур и кажется, что вот-вот и произойдёт молния и длинные раскаты грома разойдутся по небу, вызывая дрожь во всём теле. Он, как обычно, медленно идёт к нему, не лишая себя возможности полюбоваться своим мужем, который и в болезни выглядит сногсшибательно. Светлые волосы с переливами чайной розы в них и с таким же запахом. Будто проклят им, зачарован и околдован, в его собственные тиски зажат и выхода оттуда он совсем не ищет! Омега слюну глотает, боясь пошевелиться, дабы не спугнуть своё счастье и чувствует, как дрожит изнутри. Подбирается весь и понимает, как горячая волна разбредается по низу живота и так сильно краснеет он и это не ускользает от взгляда альфы. Между ними будто действительно, молния сверкает и гром следует сразу, стоит только мужчине сесть рядом, по привычке подогнув ноги под ягодицы. И склониться перед ним, буйную голову укладывая на колени, туда, где его место — подле его ног. Альфа прикрывает глаза в удовольствии, когда длинные пальцы в его лохматую шевелюру врываются и кажется ему, что вот так хотел бы и умереть однажды, в один день, дожив с ним до старости. И свой последний вдох испустить, лёжа на его ногах. Омега неспешно гладит его волосы, перебирая прядь за прядью, ощущая, как его свободная рука покрывается поцелуями. Пальцы перемещаются вниз, на мощную шею и омега улыбается, когда слышит тихое рычание довольного зверя. Его личного зверя. А потом мужчина встаёт, опираясь рукой о спинку дивана и долго смотрит в глаза своего мужа, порой, не веря, что он здесь сидит, на его диване, у них дома. И он просто теряется в этих глазах и видит, как в них горит желание. Омежка не выдерживает такого пристального взгляда и просто откидывает голову назад, губы свои облизывая под маской. Гулко слюну сглатывает, приводя в движение маленький кадык. Языком по обсохшим губам проводит, не иначе по лепесткам роз, что так по влаге затосковали и так томно смотрит, срывая тормоза у своего супруга. И не хочет больше мужчина сдерживаться, снимает маску с его лица, освобождая для себя бо́льшую территорию для поцелуев и не говоря ни слова врывается в его губы жадным поцелуем. Только тоненький всхлип он ловит и ничего больше не нужно, только бы он так дрожал в его руках, только бы стонал так сладко, голосом своим простуженым. И рукой нежно по его предплечью сжимать, когда невмоготу стано́вится терпеть ласки сумасшедшие и млеть, когда пальцы его длинные в его чёрные вихры врываются. Тэхён прижимает мужа к себе, так по-собственнически, жадно, даже эгоистично и в то же время ласково. А Чонгук целует его так, будто самому себе завидует! И потерять так сильно боится, будто он в дымку может превратиться и исчезнуть, как однажды... Укол совести больно кольнул альфу, когда кислотное воспоминание прострелило, как сердечная боль – яркая и жгучая. И он так сильно прижимает к себе слабое тело, безмолвно напоминая ему, что он здесь, он с ним, рядом и сам трогает его так нежно, боясь боль причинить. И в который раз хочет сказать ему, что он всегда защитит и убережёт и если нужно и от самого себя! — Я не знаю, чем только заслужил твоё прощение, — в самый поцелуй шепчет и снова будто поедает его губы, словно не касался к нему вечность и источником своим его считает. Слышит стон, что разума его лишает и так и соглашается остаться умалишённым, только бы эти губы целовали его так сладко и так жадно, чтобы руки так трепетно по его телу плыли и ноготками вонзались в его спину и шею. Омега сам подаётся навстречу, а у мужчины крылья за спиной вырастают, когда нежные ладошки по его крутым плечам скользят и проводят тонкими пальцами по бицепсам, так тщательно стараясь обхватить их весь объём. Тэхён ощущает, как мышцы перекатываются под тугой кожей и млеет от его напора и Чонгук немного замирает, прислушиваясь к его ладоням. И знает ведь, как его супруг воспринимает силу его мощную и каждый раз позволяет ему наслаждаться гибкостью своего тела, пока сам сгорает от нетерпения снова и снова обладать им. — Я люблю тебя, Тэхён-и, — снова в самые уста шепчет, опаляя их горячим дыханием. Лижет его губы сладкие, немного опухшие ото сна и простуды, — Как ты себя чувствуешь, розочка моя? — Теперь уже хорошо, — хрипит ему Тэхён и сразу пытается прокашляться, — Люблю тебя, — возвращает мужу и хихикает низким голосом, пока Чонгук наклонился вниз, к шее, где в красивых узорах его засосов красуется метка и рукой пробирается под тонкую кофточку, касаясь теплой кожи. Тэхён вздрагивает, живот втягивает сразу, прячя милую складочку на животике. — Не трогай моё сало, Гук-и, — тушуется омега, — Я немного прибавил в весе, — и отводит взгляд. — А разве я сказал, что это мне не нравится? — поднимает бровь Чонгук и улыбается, — У тебя самое милое пузико... – Э-эй, — гудит Тэхён, — У меня нет пузика! — Конечно нет! Это уже давно моё пузико, знаете ли... —Знаете ли, — кривляет его Тэхён, смешно корча рожицу, и сразу переключает внимание, — Ты можешь от меня заразиться... — Зараза к заразе не пристаёт, не переживай, — отвечает Чонгук и хмыкает, когда омежка и закричал бы, да горло не даёт, — Ты только, пожалуйста, не кричи, а то у меня уже в ушах от твоего крика заложило всё! — и смеётся, когда Тэхён только рот открывает, но сказать в полную мощь не может, а кричать так и подавно! — Ничё-ничё, я ещё отыграюсь на тебе, не переживай! — щурится Тэхён смешно и головой кивает, обещая мужу, что «Мстя моя будет, ой как остра́!» — а Чонгук на него смотрит во все глаза и улыбается. — Ты только не переусердствуй, а то как я потом буду воспитывать молодёжь? — Как дед старый будешь воспитывать, товарищ майор! — Ты кого это старым назвал, а? — и альфа кинулся на мужа, щекоча его за то самое пузико нежное, пока Тэхён кряхтел и смеялся, как несмазанная телега. Он целовал его и обнимал, повалив на подушки и почувствовал, как омежий запах ярче стал в одночасье! — Я так хочу тебя, — пробубнил ему на ушко и прижался к мужу бёдрами, понимая, что все мозги уже побежали наперегонки с горочки, в другую голову, что миром правит! И увидел омега, как Чонгук принюхивается, как зверь, как слюна в уголках его губ образовалась, как самому вдруг стало жарко и сладко внизу живота. — Сумасшедший, — захрипел ему омежка, краснея, а сам так и пожелал вот прям сейчас, хотя бы на пару-тройку секундочек, да ощутить его крутой член в себе, раззадоривая его перед сном... Но совесть не велит сейчас расслабляться, пусть он и борется с ней в неравном бою, отдаваясь в поцелуй жадный и нетерпеливый, а там так и стучит в сознание, что ой-ей-ей, вы тут не одни, алло!! — Прекрати, ради Бога, —шепчет ему в самое ухо, когда Чонгук уже рукой и в трусики ему залез, нащупывая горячую кожу, — На нас же ребёнок смотрит... — а сам только глазами и стреляет на сына, пока маленький омежка танцует перед экраном телевизора и так смешно вертит маленькой попкой. И будто почувствовал малыш, что родители говорят о нём, резко поворачивается и спешит к папочке на руке, спасать его от вечно голодного отца, отталкивая его в сторону! — Это мой папа! — кричит малыш и уже губы накапылил, бровки нахмурил, щёки надул, ну точь-в-точь, как папочка, — Мой папотька! — повторил ребёнок отцу, ну мало ли, может быть с первого раза не понял, — И только я его могу обнимать! – и так сильно обнял маленькими ручками папу, носиком уткнувшись в изгиб пахучей шеи. — А мне кого тогда обнимать?— наигранно недоумевает мужчина и смотрит на сына. — У тебя есть свой папа, иди его и обнимай, а это мой папа! — легко выдаёт своё умозаключение малыш и отворачивается от отца. — Мой папа очень далеко, а я хочу твоего папочку обнять, — и лезет рукой к старшему омеге, пока младший на крик переходит. — Не дам! Это мой папа! — ребёнок отталкивает альфу рукой и снова обнимает Тэхёна. — Защитник, — улыбается Чонгук и целует затылок своей маленькой копии, вдыхая свежий запах лаванды. И каждый раз Чонгук умиляется, как этот маленький омежка все его крошки подобрал, все изюминки в себя вобрал, все родинки! И ДНК-тест проводить не нужно, просто взглянуть на них и всё будет ясно!       Тэхён однажды выставил фото маленького Чонгука и омежки и юзеры не поняли и закидали вопросами, мол, в чём прикол? А прикол в разнице тридцати пяти лет вообще-то! Чонгук кладёт на плечи сынишке свои руки и нежно-нежно шепчет ему в самое ушко, — А если я отдам тебе своё мороженое, тогда поделишься с папочкой? — и голова поворачивается, пушистые волосы взрываются ореолом и огромные, как блюдца, глазки смотрят на отца. — Тогда мозно, — вещает ребёнок, быстро заменив папочку на сладкое мороженое. — Э-эх, — наигранно печально вздыхает омега и складывает руки на плед и делает самые печальные глаза на свете, — А я? Я ведь твой папочка...— жалобно пищит Тэхён, срываясь охрипшим голосом на высоких нотах и это и правда звучит очень правдоподобно! Не знающий человек так и подумал бы, что омега сейчас вот-вот и расплачется! Маленький мальчик на самом деле поверил папе и бросился к нему обратно, прикрывая папе ушко ладошкой, чтобы отец не услышал. — Я быстло съем малозыно и плиду, ладно? – и тут случилось чудо — папочка улыбнулся и так нежно посмотрел на своё дитя, что теперь в пору и правда, не разреветься бы... — Я буду тебя ждать, — шепчет Тэхён сыну на ушко и отец уходит первым и садится на первую ступень и ждёт, когда к нему прибежит его маленькое счастье и ручками обнимет шею. Он поднимается и несёт на своей спине самую драгоценную поклажу, что так заливисто хохочет на всю квартиру, и кажется, что в каждом уголке звенят колокольчики, возвещая, что это и есть то самое счастье... И только они знают, как было это счастье выстрадано, как они вдвоём пристраивали кирпичик к кирпичику. А счастье это оказалось таким крепким и надёжным, что порой Тэхён хватает себя на том, что боится снова сглазить его... В памяти снова, мгновение за мгновением, проходит его жизнь, будто кто-то диафильмы пускает, за ниточку, протягивая их через его сердечко. Тэхён помнит, как тогда, много лет назад, Чонгук прощение просил, пока любил его и целовал. Пока клялся, что никогда не допустит, чтобы его мальчик волновался. Тело нежное терзал сладкими пытками, доводил до дрожи и доказывал, что ему никто не нужен, кроме него... Входная дверь громко хлопает, коротко пищит сигнализация и сразу раздаётся громкий визг малыша и следом его весёлый смех и недовольный кашель мужа. — Папотька Юнги! — верещит Чонсон***, пока грубый и немного шепелявый голос друга рычит от удовольствия, — А сто ты мне плинёс? —Я тебе себя плинёс! — весело так копирует Юнги детский голос и слышатся громкие чмоки в пухлые щёчки, — Как вёл себя мой самый любимый котёночек? — Холосо! — смеясь отвечает ребёнок. — Ну значит и подарки для тебя самые лучшие! – Ула-аа!!! — кричит малыш и всё его внимание переключается на несколько пакетов на полу, а голос омеги сразу меняется на более грубый и совсем не приветливый, — Он наверху? — Ага, — слышится ответ и Тэхён глаза закатывает, явно представляя перепалку самых близких ему людей. Слышатся шаги и каштановая макушка появляется на ступеньках, когда в гостиную комнату вплывает вечно недовольная моська. — Ты как? — спрашивает сходу и валится на диван, не обращая внимания, что его друг вообще-то немного болеет. Ну, как немного? Соплями, кашлями и чихами уже всех замучил! — Уже лучше, — голосом пропитого слесаря-сантехника отвечает Тэхён и натужно пытается прокашляться в салфетку, — А ты как? — А я заебись, — громче, чем положено отвечает Юнги и косится на лестницу, — Слышь, Чон, я, говорю, заебись! — снизу они слышат недовольное цоканье и тяжёлый вздох, — А чё вы тут за хрень смотрите? — цепляет пульт и переключает каналы на что-то более хмурое, как и он сам. — Как съездили? — гундосит Тэхён и громко высмаркивается. — Ничего, классно, подарков много привёз! Ку́му своему и детям! — и снова орёт в сторону лестницы, чтобы его и там было слышно, — А где мой старший сын? — Куда-то ушился уже, твой старший сын, с пацанами, даже не знаю куда, — едва закончил Тэхён и громко чихнул, сотрясая стены и крышу заодно. — Да ты заебал чихать! — Спасибо, — как ни в чём не бывало отвечает омега на матерщину, воспринимая её, как пожелания скорейшего выздоровления. — А чё есть пожрать? — так грубо звучит от омеги, но Тэхён уже давно привык к нему такому и смотрит на него с неподдельной любовью, — Или мне этого просить нужно, пока ты своими соплями мне еду не отравил? — Господи, Юнги, — смеётся через силу Тэхён, — Ты неисправим! Сколько ты ещё рычать на него будешь? — походу тот инцидент ещё долго будет передаваться из уст в уста в полицейских кулуарах отдела. — Всегда буду! — резко отвечает Юнги, будто это уже не обсуждается, — Он заслуживает мою ненависть и то, что ты его любишь, не говорит о том, что я его когда-то прощу! — Ну с кем не бывает, Юни, — зовёт его ласково Тэхён, надеясь, что так он сможет усмирить пыл друга. — Со мной не бывает! С тобой не бывает! — уже вскипает омега, — И даже с ним не бывает! – и попёрло... — Уже пора забыть, Господи... — Не «господей» мне, не надо его защищать! — Юнги хватает салфетки и бросает их на пол, хоть как-то пыл сбавляя, — Это не он с ним носился всю ночь, а я! — и кипит и пенится, как чайник, — Если твой может бухать, как бугай, а он и есть бугай, то мой Хоби не такой! — Юнги напыжился, как воробей и надулся, как сыч, — А если бы я выпил столько сколько они, я бы умер! Чтобы ты тогда делал? — Ну прости его, ну пожалуйста... — Он мне должен це́лую бу́тыль моего шампуня, между прочим! Эх... Было дело. Ну пошла масть у мужиков, ну с кем не бывает? Отмечали днюху, ну Боже мой. И, как говорится, сколько бухла не покупай, а ещё два раза сбегать придётся! Вот и наотмечались они, уж кто был виновник торжества, мало кто вспомнит, но попойка знатная была. Хосока тогда привезли едва живого и аккуратно положили возле двери, на коврик и, зная норов омеги, на звонок нажали и тикать! Ну, а Юнги, весь такой Цаца, после работы, сам налихачился, сайгаком бегал по степям да по болотам, так ещё дома сюрприз ему подложили! Он дверь открыл, а там такая тушка пьяненькая, полудохлик свалился! На морде сопли-слюни, похлеще чем у дитяти, улыбка такая радужная и весь любвеобильный, до всирачки! Ох, и обрыгал же он все углы дома, омега за ним с тазиком бегал по хатам, едва спать уложил, а среди ночи альфе вдруг приспичило носочки постирать... Они, говорит, дурно пахнут... Ну так и взял шампунь, самый что ни на есть дорогой и фешенебельный, так сказать и постирал! Причём постирал всё, что было на нём! Пахло всё... Ох и пиздюлей он тогда получил, по первое число, только помнил плохо, что эти пиздюлины полподъезда слушали. А наутро плохенько ему стало, как это обычно и бывает, вот тогда Юнги и отыгрался! А виноват кто? Хосок? Да, щас, конечно... Он же жертва! Это он пить не умеет, а эти бугаи́ вливают в себя по ведру! А Хосок-и нежный альфа. Не ждал и не думал Чонгук, что когда-то и он попадёт в жернова к этому придурку, но видимо и его очередь настала! Разнимали всем отделом! О́ру и крику было, до небес и обратно! Задабривал его тогда Чонгук, как мог и обещал, что больше ни-ни, Хосе больше не наливать, он пьяненький дурной, целоваться лезет, а куда ж соплями-то целоваться? Ну вроде замяли, вроде утихомирился леший тот, что в Юнги живёт, но не совсем! Ему теперь шампунь подавай, той самой марки! А Чон о таких пустяках забывает всегда! Ну не мужское это дело, по магазинам шляться и шампунь выискивать. Вот и нарывается он за каждым разом, а Юнги, чертяка, помнит и за крепким словцом в карман не лезет, они у него туточки все! — Вам чай или кофе? — оба и не заметили, как альфа подошёл к гостиной, да только одна голова видна и робко так спрашивает и наступает молчание. Ну, почему молчит Тэхён, оно и понятно, а вот когда молчит Юнги, значит готовит гадость какую-то. — Нам бы поебаться завернуть, — как кнутом звучит грубость и Тэхён шикает на друга, несильно стукая того по бедру, — Чонгук! — зовёт его так неформально, будто он имеет ещё девять жизней в запасе. — Чего? – тянет альфа, спускаясь вниз. —А что покрепче есть, кроме детского пойла? — и Тэхён цыкает, а сам смотрит, не выглядывает ли его благоверный и будто мысли его муж читает, Чонгук поднимается в гостиную. И первый взор кидает на мелкого чёрта, пытаясь взглядом сначала его расчленить, потом сжечь на дьявольском огне, потом на том месте воронку оставить и залить всё это ртутью, чтобы эта душа не возымела силу и не вернулась в этот грешный мир! Этот несносный, как мышь, противный, как муха и матюкливый, как слесарь-ремонтник! Юнги с самых первых минут как-то по-особому «влюбился» в Чона и за любую оплошность доставал до мозга костей! И он скоро все его нервы на клубок намотает и кровь через тонкую трубочку выпьет, при этом будет сидеть на одном месте, совершенно обездвижен, наслаждаясь его агонией. Выдержав взгляды друг друга, безмолвно закидав друг друга матюгами, Чонгук, как старший и наверное оттого и мудрее, решил ретироваться, дабы не создавать более благоприятные условия для назревающего, как ураган, скандала. Спускаясь вниз, Чонгук сильно спотыкается и падает навзничь и омеги услышали всё! Как альфа, скрипя зубами, шёпотом перемалывая все ему известные ругательства, топает на кухню, где его встречает детский голосок. — Папа? — запищал омежка. — Я в порядке, сынок, — слышат они скрипучий голос альфы, перебиваемый болезненными ахами и охами и явно слышат всхлип маленького Чонсона. — Па-а-па-а!!! — ребёнка напугал внешний вид отца, когда он зашёл на кухню согнутый и малыш разревелся, как сирена. И, как по команде, омеги бросились вниз. Только вот Юнги не спасать бросился, а лицезреть самую уютную в мире картину, когда здоровый и мощный мужик, держится за спину и корчится от боли на одном месте, пока Тэхён уже взял на руки и обнял сына, что так сильно испугался за отца. Он поспешил к своему мужу, унять боль нежным взглядом и прикосновением руки. — Так тебе и надо, мент поганый, — шипит на него Юнги, только моська его совсем не излучает ненависть, наоборот – само очарование накрыло смешную мордашку и розовые дёсна явились всем троим. — И долго ты меня будешь проклинать? — уже в который раз он задаёт ему этот вопрос, зная, что получит именно один и тот же ответ. — Пока шампунь не купишь! — Да куплю я тебе его, Господи! — Вот купи, а потом посмотрим! — Шо посмотрим? — Ну мало ли, чего ты ещё натворишь, — улыбается Юнги. — Я между вами, как между двух огней, — подаёт голос Тэхён. — А ты нам выбери время! Я до обеда, а он после! — выдаёт Юнги и хохочет, как сломанный и ржавый трактор! — Но вы для меня оба до́роги, — и внезапно Тэхён тухнет, будто его обида гнетёт... — Тэ... — звучат два голоса вместе и происходит битва взглядов и молчаливых упрёков, пока омега отвернулся к окну. — Тэ, — Юнги хватает с его рук омежку и отдаёт папаше, как переходной вымпел, выталкивая обоих из кухни, сразу закрывая за ними дверь, — Ну ты чего? — уже ласково спрашивает он, глядя на поникшего друга. — Ничего, — тихо отвечает тот и смотрит в окно, как мимо проезжает машина и в большом дворе, по периметру окутанным палисадником, играет молодой пёс, волоча по земле огромную синтепоновую подушку, заменяющую ему перину. — Ну, прости, — на выдохе говорит Юнги и становится рядышком, кладёт руку на худенькую спину, — Я вас так сильно люблю, Тэ, ты же знаешь... — И я вас люблю, и тебя и Хосока люблю... – Ну, прости... — омега упирается лбом в плечо друга, — Вот такой вот я... И шампунь я сам куплю, — ну прям решение проблемы! Тэхён улыбнулся и обнял друга. Так они и стояли, обнявшись, где-то улетев в свою юность, когда казалось, что ещё вся жизнь впереди и до тридцати-сорока лет ещё, ох, как далеко!!! И что им по семь веков отмеряно, а уже давно отыграны дни рождения, где уже совсем не двадцать и не тридцать... И они другими стали. Юнги может быть и не особо. А вот Тэхён изменился. Он стал другим. Он повзрослел. Он стал спокойным и рассудительным. Он начал вникать в новые для себя вещи, к которым ранее был безразличен. Он стал намного нежнее. На место его лёгкости и взбалмошности пришли покой и умиротворение. А ещё он стал сексуальным... Нет-нет! Он и раньше был горячим и желанным! Но то, каким он стал сейчас — разница, как небо и земля! С годами он стал, как хорошее вино, которое не хочется просто взять и выпить. Его хочется смаковать, испивать, каждый день, балуя себя по новому глотку. Он больше не напоминал хлипкого паренька, но и грубее не стал. Его походка стала струящейся и он порою будто ле́бдел, хотя на самом деле неслышно передвигался по кухне, пока готовил обед. Он смотрел так, будто выворачивал душу наизнанку и глаза прятал за пушистыми ресницами. И вводил в ступор одним только жестом, покусывая нижнюю губу. Тэхён только своим появлением заставлял сильный пол зардеться и они, как по мановению волшебной палочки, все, как один, оправлялись и выпрямлялись, будто перед ними не просто красивый омега, а сам Бог. А нежная половина смотрела на него с опаской, совсем не подозревая, что с ним можно просто общаться и даже дружить. Его внешность их пугала и они косились на своих мужиков, пока глаза омеги были всегда только на одном альфе. Он изменился, однозначно. Но его сердце осталось таким же всепрощающим и ласковым. Где-то глупеньким и нежным. И сколько бы его Юнги не учил, сколько бы не строил из него стерву и сучку, у него ничего не выходило! Он просто из другого теста сделан, без той перчинки, которой в друге был наверное целый арсенал и запас перца на всю планету! В дверь тихонько постучали и омеги посмотрели в резное стекло, где стоял темный силуэт и две чёрные макушки. С выдохом Юнги пошёл открывать дверь и даже засмеялся. Где-то внутри он глубоко засмеялся! А вы что подумали?? Его лицо оставалось непроницаемым и источало всю палитру его чувств и эмоций. В кухню заглядывали две, абсолютно одинаковые, мордашки, с разницей в половину жизни. Две пары чёрных глаз, круглые, как блюдца и кукольные губы на полуоткрытых ртах. У обоих пухлые щёки и родинки под губой. Оба безмолвно смотрели на омег и только один из них, отличаясь своей честностью и непосредственностью, слез с рук отца и поспешил к папочке. Тэхён подхватил сына на руки и крепко обнял. — Ладно, пойду я... — проскрипел Юнги, понимая, что он здесь немного лишний. А Чонгук в который раз прошёлся взглядом по какому-то несуразному телу. Невысокий такой, худенький. Одежда на нём висит, как на вешалке и зацепиться ей не за что. И вроде ж симпатичный, мордашка ничё так, но это выражение лица такое, будто его заставили жить эту жизнь, а он и не хотел вообще-то! Так получилось наверное, что кому-то приспичило заделать милого ребёнка и скорее всего родители ожидали славного малыша, а получилось вот это. Симпатичный... Но сука, характер! Будто кто-то нагрешил в этом мире и Господь решил все гадости и пакости вместить в одного человека! И как только его не распёрло?? Он походу должен был бы свариться тысячу раз в собственной кислоте, но почему-то до сих пор жив-здоров и даже с годами никуда не девается! А это его изюминка, между прочим! Ну, в его случае это компот из винограда! Такой терпкий и вязкий на языке, после которого хочется полоскать рот полдня. И чешется сука, будто там кило гвоздей и иголок остаётся! Но и к этому Чонгук привык и даже мысленно любит его, где-то очень глубоко, что порою и не видно, но сказать — не скажет, он же его потом на каждом углу будет подъёбывать! Вот Чонгук и молчит. А новичкам он не завидует и советы не даёт, типа, как с ним можно общаться по нормальному. На чужих ошибках, как известно, не учатся, нужно свои собственные шишки набить, чтобы до мозгов было проще добраться! А Юнги за своих горо́й, он и под пули, если чё... Это он так, для виду хорохорится, что грозный, но и в тыкву может зарядить, как нехер делать, если того требует обстановка и обстоятельства. Он и детей Чонов своими зовёт, а чё?.. Они ж и его дети тоже. С первых же минут он их на руках носил и никому не даст в обиду, но! Пиздюлей выписать старшему сыну — это святое дело! Чимин его особая любовь... А Чонсон-и самая особая... — Да... И это, — Юнги стоит, пытается согнуться, чтобы кроссы обуть и краснеет от натуги, – Вечером я детей забираю, как хотите! — и это звучит так безапелляционно, — Пойдёшь с папой Юнги на качелях кататься? — смотрит он на малыша и улыбается так по-настоящему! Только в такие моменты, когда омега смотрит на ребёнка, можно и увидеть, что он действительно омега и умеет любить без причины, просто так, — Я тебе такую пиццу сделаю, ты и язык проглотишь! – обещает крестный и показывает пальцами знак «ок». — А Намджун где? — спрашивает Тэхён. — Ему некогда, — отвечает Юнги и кривится, — У него там вроде намечается лямур-тужур! — Да ладно? Неужели? Опять? — Ага, вроде ничего так омежка, но это мы ещё посмотрим! — Только не пугай его раньше времени! — предупреждает Тэхён, — А то и этот твою проверку не пройдёт, — и уже смеётся, вспоминая предыдущие моменты, когда Юнги с лёгкостью раскусывал всех меркантильных омег, что так запросто клеились к Киму. — А когда Сокджин прилетает? — интересуется омега, — Я скоро забуду, как он выглядит! — Там всё пучком, — улыбается Юнги кособоко, — Сказал, что скоро, но точно никто не знает, — и стал, оперевшись рукой в стену, — Ладно, люди, пойду я, — и так многозначительно глянул на альфу, — И чтобы я после выходных увидел ку́ма в полном здравии, понял? — Чонгук вопросительно глянул на мелкого, типа не понял он, — Капли в рот ему пропиши и свечи, сам знаешь куда! — и показывает вещи непристойные, от которых Тэхён краснеет, как мальчишка! — Юнги, — нарицательно смотрит на него омега, хмуря брови. — А чё Юнги? — смеётся он, — Хорошая ебля ещё никому не помешала, только на пользу! Кровь разогнать и вообще... – Юнги! — теперь Чонгук гаркнул на него, переводя взгляд на ребёнка, у которого уже и ушки на макушке и глаза распахнуты, как окна и слово-то какое! Новое, красивое, интересное! Ну просто загляденье! — Ебля? — малыш уже и на язык его опробовал и оно легло так чётко ! Легко и правильно, прям без запинки! — Юнги!! — уже хором орут родители на крёстного папашу. — А ты мне купис еблю, папа? — уже и ребёнку надо! — Сынок, не слушай крёстного! — хмурится Чонгук и забирает малыша с рук папочки, унося, от греха подальше. — Папа, а у тебя есть ебля? — всё, прилипло! — Есть у бати твоего ебля, сынок, есть! — подначивает малыша Юнги и ржёт, слушая, как маленький омежка заходится диким интересом! — Папа, а ты показыс мне еблю? Папа, а у тебя есть ебля? И я хочу еблю...— как пулемёт тарахтит малой и попробуй теперь его утихомирить! — Юнги... — почти скулит Тэхён, когда только и слышит, как омежка это новое слово по всем падежам гоняет, — И что я в садике скажу? Как на меня будут смотреть воспитатели?? — А ты очки оденешь, чтобы они тебя не видели! — и Юнги выскочил из дома, гремя по ступенькам. — Кошмар, как ты его терпишь? — возвращается Чонгук с ребёнком на руках. — Я его не терплю, я его люблю, — просто отвечает Тэхён и вздрагивает, когда дверь с грохотом открывается и не входит, а влетает банда подростков, во главе с Чимином! И все, как один, мальчишки, как болванчики, кланяются чете́ Чон и, как по команде, снимают обувь, и так чинно складывают на обувную полку. И только одна пара летит, куда попало! Альфа как-то не сразу отмирает от созерцания полнейшего безобразия у него в доме, смешно сглатывает слюну, возвращаясь в грозного главу семейства. — Вот ещё раз ты бросишь свою обувь куда попало, найдёшь её внизу!! — и кому только крикнул? Его уже никто не слышит! — Мы ко мне! — бросает Чимин на ходу, запросто проигнорировав замечание отца и толпа молоденьких альф ринулась в комнату сына, будто стадо слонов! — Вот же паразит! — злится альфа. — Палазит! — кричит ему вдогонку Чонсон и смешно морщит маленький носик, глядя на отца, улыбаясь во все свои молочные зубки. — Чимин, я к тебя обращаюсь! — и Чонгук смотрит куда-то сквозь потолок. — Цимин, я к тебе обласяюсь! — вирищит мелочь, дублируя отца. — Немедленно поставь свою обувь на место!! — гремит батя. — На место! — повторуха мелкая решил, что вся фраза слишком длинная! Да куда там! Его уже никто не слышит! Музыка на втором этаже загремела и он повернулся, глядя на мужа, как тот смеётся с жалких попыток мужа вразумить сына подростка. — Оставь его, — спокойно говорит ему Тэхён, а Чонгук спускает малыша с рук, пересаживая его за стол. Омега открывает холодильник и выкладывает на стол продукты для бутербродов и пакеты со сладостями. — Дармоеды! — бурчит альфа и поднимает обувь сына и хотел уже было поставить их на место, но в самый последний момент разворачивается и, открыв окно, безжалостно бросает их на улицу и с удовольствием наблюдает, как навострились ушки пса, когда в его поле зрения появилась новая игрушка. И пёс, без зазрения собачьей совести, бросается к ним, хватая мощной челюстью и вертит головой, не иначе, как флюгером, и радостно машет хвостом, увидев в окне своего хозяина. Чонгук смотрит на мужа, ожидая упрёки в свой адрес, но не найдя таковых, ставит свою точку. — Надо же когда-то начинать! — А кто новые купит? — так спокойно спрашивает омега и уже представляет, какой скандал разразиться. — Вот с карманных денег пусть и покупает, чтобы ценил то, что имеет, — отрезает отец и, вскинув бровями, уже начинает сомневаться в своём необдуманном поступке. Но, что сделано, то сделано, и как бы не было жаль, учить надо любыми способами, если он не понимает по-хорошему. — Пиздец, — вырывается из губ омеги ругательство. — Пиздец, — тихо повторяет малыш, рассматривая яркие фантики конфет, а Тэхён, поняв свою оплошность, прикрывает рот и виноватыми глазами смотрит на мужа. — Упс, — пищит тихонечко. — Пиздец, — шепчет мелочь, ещё одно слово, красивое такое, что к детскому языку так и прилипло! — Ебля... Пиздец... Пиздец... Ебля... — жуёт малыш конфету и песенку поёт... Красивая, такая песенка! В садике всем воспитателям понравится! И всех обязательно научит! Будут хором петь на утреннике, когда представители Гороно будут чинно сидеть в первых рядах на маленьких стульчиках! Тэхён пожимает плечами и смотрит на альфу. — Прости, — шепчет надломленно. — Уже поздно, — аргументирует альфа, — Да сынок? — Пиздец, ебля, — отвечает сын, разворачивая новую конфету, пока Тэхён начинает смеяться, прячась от сына за дверцей холодильника. Чонгук идёт в прихожую, обувается и проверяет портупею, что висит на вешалке, так же проверяет и табельное оружие, документы и возвращается к мужу, крепко и сладко зажимает того в своих руках. — Я скоро вернусь, — и не дожидаясь ответа, целует долго и вкусно, пока младший сын не видит, увлечённо копаясь в кульке с конфетами, как отец крадёт его папочку, — Люблю тебя. — Я знаю, — шепчет ему Тэхён в ответ и шлёпает по ягодице, — Вечером жду отчёт, — и так многозначительно играет бровями, пока у Чонгука всё его естество порхает внутри и просыпается тело, наливаясь горячими соками. — Предоставлю обязательно, со всеми подробностями, — и с улыбкой смотрит, как муж кладёт в рот кусочек сыра и берётся за колбасу и вкусно её жуёт. — И все бонусы хочу, — заявляет омега и облизывает свои шикарные губы. — Да куда уж без них? — охрипшим от желания голосом отвечает ему альфа и проклинает свою работу, на которой его уже заждались. А внизу, в штанах, уже тесно и упруго стало. Четыре красивых бутерброда лежали на блюде, как произведение искусства. Зелёный салат рюшами выглядывал из-под хлеба, а поплывший сыр соблазнительно выглядывал и стекал на кусочки сладкого перца. Кунжутные семечки завершали композицию и запах расходился на половину квартиры. Омега ждёт некоторое время, но увы, наверное они слишком заняты своей виртуальной битвой, если никто так и не явился на ароматы горячих бутербродов. Тэхён берет в руки телефон и быстро что-то печатает, выжидает несколько секунд и улыбается, когда слышит топот ног над головой. Старший сын влетает в кухню, хватает со стола блюдо и не говоря ни слова, убегает, а потом, будто вспомнил и вернулся, целу́я папу в щёку. — Спасибо папуль! Мы там! — Ага, — ответил омега пустоте и почувствовал, как растекается тепло внутри него и уютно ему становится и комфортно. Улыбка на лице сама растягивается. — Ну что, малыш, давай тебе блинчики жарить? — Давай! — откликается маленький омежка, пока папочка готовил нужные продукты на стол. — И смотри, по-аккуратнее там, —Техен смотрит на Юнги, как он суёт деньги в карман Чимина и как омега косится злыми глазами на Чонгука. — Падло такое! — рычит Юнги, — В другой раз я тебе нахер, вещи твои все повыбрасываю, потом посмотришь, как тебе будет обидно! — и сразу же кладёт руку на плечо своему старшему крестнику, — Ничего, ничего сына, папа тебе купит хорошие кроссовки. — Э-эй! Не надо его баловать, слышишь, Юнги? Не надо! Он должен сам осознавать свои ошибки! — ворчит отец. — Ой, отец... — также бурчит и Чимин. — Не «отецкай» мне! А то ты смотри, не хочешь по-хорошему, значит будет по-плохому! — Ой, ладно, хватит вам уже ругаться, — говорит Юнги, — Если я сказал, что куплю сыну кроссы, значит я куплю сыну кроссы! Вопросы есть? — и он зло зыркнул на Чонгука. — Ой, делайте что хотите! — махнул рукой альфа. —Ну вот так сразу начинать и нужно! — отметил свою маленькую победу Юнги и довольно хмыкнул. — Так, — а это уже говорит Тэхён, — Юнги, пожалуйста, никакого алкоголя, — и уже смотрит на старшего сына, —Чимин, ты меня слышишь? — Слышу, — буркает Чимин куда-то под нос. — Хорошо мне ответь, ты меня услышал? — Ой, слышу я тебя, пап, слышу... — Смотри... А то знаю я вас! Будете сидеть там с крёстным, неизвестно чем заниматься! — Ой, а вот это не надо, ладно? — снова в штыки воспринимает омега, — Кто начал спаивать мне ребёнка? — и так пристально посмотрел куму в глаза, — Так что давай не будем тут устраивать суды присяжных! Ты его и спаивал, Тэхён, спаивал потихонечку, а теперь не надо на ребёнка бочку катить, понятно? — Ой ладно, идите уже, с Богом! — уже и Тэхён махнул рукой, зная наверняка, что ничего с их детьми не произойдёт! — Вот с этого надо было начинать! — довольно улыбнулся Юнги и дверь за ними закрылась. Все ушли, а супруги Чон остались одни... Редкие прохожие за окном о чём-то громко смеялись, проходя мимо окон и им вторили лаем бездомные собаки, нарушая покой жильцов тихого спального района. Ушастый Бам спал уже давно, прижав лапами новые игрушки, которые после нескольких часов игры, превратились в кисель от его слюны. Во всём доме тишина царствовала и лишь в одном месте не спалось двоим... Кровать негромко подпевала, тихонько стукаясь о стену, пока штукатурка внизу, возле ножки, уже собралась в небольшой холмик, а подушка выскакивала из-под головы. Сильное тело мощными толчками сладко измывалось над слабым, пока слабое принимало в себя мощный орган. Потная спина, в свете уличных фонарей, блестела и мышцы перекатывались, пока тонкие пальцы крепко цеплялись за кожу. Звуки поцелуев бередили тишину, а немой свидетель прятал пунцовые щёчки... Они так остро нуждались друг в друге и губам было не так просто удержаться на одном месте, из-за резких движений тел и поцелуи выходили влажными и скользкими. И губы уже саднили и было лёгкое ощущение болезненности, но вопреки этому... Хотелось целоваться... — Как хорошо... — шептал омежка, а альфа безмерно любил, когда Тэхён ему шептал голосом своим простуженным, — Как хорошо, — снова вторил он, прижимая к себе мужа. На пальце омеги сверкало новое кольцо и он закинул руки наверх и закрыл глаза, предаваясь ощущениям, пока Чонгук смотрел, как кончает его мальчик, выгибаясь ему навстречу. И альфа задрожал... Всем телом задрожал, когда кончал и внутри него вырастал огромный узел. — Господи, ты сумасшедший... — запищал Тэхён, утопая в ощущениях, — Что ты делаешь... — а самого уже трясёт, — Гук-и...— но вопреки протесту его торкает... И всего себя ему отдаёт, без остатка и рассыпается, как водопад золотистый и он счастлив с ним, да хоть под откос, только с ним вместе. — Что же теперь будет? — хрипел он ему в губы, пока альфа кончал глубоко в него, — Ты думаешь, Юнги потянет третьего крестника? — на полувыдохе спросил он мужа, пока тот рычал ему в шею, а сам омежка светился тысячами киловатт от передоза своей любви к супругу. — А ты думаешь, что он откажется? — хрипит альфа, медленно приходя в сознание, пока ещё был глубоко в супруге. — Не думаю... — и их губы снова сплелись в одно, пока тела омывались соками глубоко внутри и уже через десять или двенадцать часов их частички снова встретятся, чтобы началась ещё одна глава их жизни...             С того самого момента прошло уже много лет, когда они впервые встретились и порою сложно вспомнить все моменты, а их было так много... Но они помнили, как их тянуло друг к другу, как магниты. Тэхёну нравилась альфья натура мужа, сила его и непоколебимость, но в руках омеги грозный майор в котёнка превращался. Чонгук же любил в своём омеге идеального его... Со всеми его таракашками, что сейчас послушно спят, усмирённые альфой. Любил идеального для себя, для своей жизни. И может быть им всё равно, что кто-то не запомнит их, им так всё равно... Они запомнят себя такими, как сейчас, в этой тёмной комнате, где они, как два солнца светятся и губы шепчут «Я люблю тебя»... И утром не пройдёт всё это волшебство и их сердца не остынут, когда они вольются в рутину, но сейчас альфа смотрит, как его омега, голый, как в невидимой простыне от Gucci, засыпает медленно и спокойно и ему кажется, что он рассыпается перед ним на осколки и улыбается, зная, что их сказка не превратится в сюр..

Он прижимается к нему, слушает, как тот мурлычет что-то сонно и поворачивает голову, глядя, как толстый и мохнатый Жоржик ложится у их ног.

И наверное это и есть их счастье...

      И наверное это конец...