История одной зимы

Минхо стоит у двери в палату, сжимая в руках крафтовый пакет из пекарни, через который просачивается сладкий запах свежей выпечки и тепло, согревающее руку. Табло над дверью горит ярко зеленым цветом, как бы сообщая врачам, что палата свободна и, при необходимости они могут ей воспользоваться. Открытая дверь позволяет увидеть идеально белые стены, аккуратно заправленную кровать, необходимые аппараты у койки, стул для посетителей, кувшин с водой у прикроватной тумбы и рядом с ним стакан. Ещё вчера лампочка в табличке была выключена, дверь закрыта, а за ней, в свежих простынях, под тёплым одеялом лежало его солнце. Ли делает глубокий вдох, пытаясь успокоить мысли. Он сжимает пакет чуть сильнее и входит внутрь, переступая через порожек, который всегда казался ему каким-то неуместным, неким препятствием для больных и врачей. Хо специально наступает там, где пол слегка скрепит. Он посещал эту палату так много раз, что смог выучить тут все, даже места, в которых поскрипывает пол. Минхо оглядывает знакомое помещение, цепляясь глазами за давно изученные царапинки на мебели, которые не знающий человек даже не заметит; за ручки окон, которых касался очень часто, и замечает открытую форточку; за занавес, которая всегда была чистой и свежей. Замирает на кнопке вызова медсестры, которой так часто касалось его солнце. Одинокий солнечный луч пробивался сквозь чистое окно и ложится на постель, которая теперь совсем холодная и пустая. Минхо делает ещё шаг вперёд, все так и не решаясь подойти к кровати. Легкая дрожь проходит по всему телу, а затем мурашки покрывают руки и спину. Ему было всего шестнадцать. Всего шестнадцать, когда Джисону поставили диагноз лейкоз. Мальчику, у которого впереди должна была быть вся жизнь с кучей счастливых моментов и улыбок, с друзьями и тусовками поставили диагноз при котором он должен быть постоянно с врачами. Тот, кому стоило бы гулять двадцать четыре на семь, был вынужден поселиться в стенах анкологического центра, где единственным развлечением было празднование чужих «вторых» дней рождений. — Ну и чего ты так раскис, — ярко улыбнувшись, произнёс Джисон и слегка приподнялся на локтях, — Ещё несколько химиотерапий и я буду как новенький! Его слабый смех отразился от стен больничной палаты и Минхо не смог сдержать грустную улыбку. Джисон всегда был таким. Всегда улыбался и смеялся, чтобы не происходило. Будто все происходящее его совсем не пугает. Словно яркое солнце он освещал жизнь Минхо, но сейчас это солнце меркло прямо на его глазах. Когда-то пухлые щеки впали, а румянец, что часто становился ярче, когда Хан смущался, совсем пропал, будто и не было его. Кожа стала бледной, совсем белой. Вместо копны непослушных каштановых волос теперь была голубая шапочка, подаренная Минхо на прошлый день рождения. —Конечно. Конечно будешь, — закивал в ответ Минхо и присел на кровать, беря в руки хрупкую ладонь друга в свои руки. Холодок чужой кожи вперемешку с тёплыми руками Минхо, которые он прятал в вязанных варежках, вызывает мурашки. Ком в горле не позволял дышать. Шли месяцы, но химиотерапия не давала никаких результатов. Врачи не могли дать точных прогнозов, а Джисон продолжал улыбаться и говорить, что всё пройдёт. И Минхо, у которого не было никаких надежд, у которого не было, того, за что ещё ухватиться, старался верить Хану. Он внушал сам себе, что Джисон прав. Он ведь чувствует что-то? Он бы сказал, если бы понимал, что силы его покидают? Он бы не стал говорить такие слова просто ради утешения? Так ведь не поступают друзья? Джисон попросил отвести его на улицу, а Минхо не смог отказать. Как вообще можно отказать белке, которая смотрит на тебя своими большими глазами, закусывая нижнюю губу и специально давит из себя слёзы? Вот и Минхо не смог. Он усадил младшего в коляску, убедился, что тому удобно, поправил шапочку на голове, затем помог натянуть тёплую куртку и отдал свои варежки. Джисон отказывался от них, под предлогом, что может засунуть руки под одеяльце, которые укрывало его ноги, а Минхо нужно держаться за ручки и катить коляску, но Хо все же заставил Хана надеть их. Пусть Минхо и хотел верить, что все наладится, Джисон поправится, где-то внутри, совсем глубоко, он понимал, что Джисон может не стать в любой момент, поэтому хочется, чтобы эти розовые варежки, глупые и детские, впитали в себя его тепло. Они сидели у небольшого прудика, за огромным зданием больницы. Белые хлопья падали на гладкую поверхность тут же исчезая, а Джисон впервые не улыбался. Лищь смотрел на варежки и сжимал и разжимал кулаки, наблюдая за тем, как снежинки, приземляющиеся прямо на его ладонь, таят. — Я всегда мечтал встретить первый снег, — его голос был тихим и сопровождался прерывистым кашлем. — Говорят, если встретишь с человеком первый снег, то вы непременно будете вместе навсегда. — Его губ коснулась печальная улыбка, а у Минхо, кажется, внутри что-то с треском разбилось. — Значит так и будет, помнишь, мы договаривались после окончания школы поступить в Сеул. У нас впереди ещё столько времени! — с дрожью в голосе проговорил Минхо и отпустился на корточки перед парнем, по привычке беря его руку. Поглаживая тыльную сторону руки через плотную ткань варежек он глотает ком, который встал прямо в горле, норовя выйти наружу потоком слез. Хо закусывает губу, а затем подносит чужую руку к своим губам. Он оставляет поцелуй на мягкой ткани, а Джисон лишь грустно улыбается и закрывает глаза, откидывая голову назад, подставляя лицо снежинкам. — Сходим как-нибудь в пекарню? Слышал как медсестра говорила, что там очень вкусные пироженые. —Конечно! Конечно сходим! В следующий раз я принесу тебе все пироженые которые там будут! —Я буду ждать. Кашель младшего начинает усиливаться. Он достаёт из куртки белый носовой платок, который перед выходом попросил положить. Джисон проносит его к губам и откашливается. Минхо свободную руку крепче сжимает, будто так хочет забрать хотябы часть страданий младшего. Будто именно так может дать ему сил бороться дальше. Будто так ему будет легче. Когда кашель наконец отпускает хрупкого мальчика, он убирает платок от губ и смотрит на него. Красное пятно крови расплылось прямо в центре ткани. Джисон, смотря на это, печально улыбается, а Минхо выхватывает из его рук платочек и, совсем не смотря на него, закидыват в карман своей куртки. — Спасибо… Спасибо тебе, Хён. Ты правда лучшее, что случалось в моей жизни… — он вновь прикрыл глаза и с губ сорвался вздох. Минхо прижимает чужую ладонь к своей щеке и впервые, за все то время, что Джисон проводит в больнице, начинает плакать. Огромные градины слез падают прямо на колени младшего. Щеки от слез и холода краснеют. Холод, который, кажется, обходил стороной укутанного в тёплую куртку парня, теперь забирается не только под плотную ткань, но и под кожу, морозя кости и кровь внутри. Сердце неприятно сжимается, на легкие давит невидимая рука великана и дышать сложно. Минхо сглатывает и выпускает пар изо рта, который клубнями выходит, а затем развеивается где-то в воздухе. — Прости, прости меня. Я люблю тебя. Правда люблю и всегда любил! Ты обещал мне! Снежинки кружатся в незамысловатом танце, подгоняемые мелодией ветра, ложатся прямо на плечи парней. Два сердца, кажется, начинают биться в унисон и, пожалуйста, можно этот дуэт будет вечным? Можно эта пара беличьих глаз будет всегда смотреть лишь на Минхо? Можно эти руки всегда будут в этих варежках? Можно он всегда будет рядом? Минхо смахивает влажную дорожку с левой щеки, вытаскивая самого себя из воспоминаний вчерашнего дня. От осознания, что его жизнь смогла кардинально поменяться лишь за одну ночь бросает в дрожь. Как человек, который ещё вчера днём отчаянно улыбался и говорил, что через пару химиотерапий будет в порядке, сегодня уже совсем не рядом. Неужели так просто потерять кого-то? Минхо больше никогда не увидит его? Ли наконец находит в себе силы подойти к койке. Он поглаживает белую простынь, которая, вероятно, была уже поменяна. Пара слез с подбородка падает прямо на кровать, оставляя пятна, которые при попадании на ткань становятся в три раза больше. — Я принёс, Ханни. Простоял в очереди пол дня, должно быть, они правда вкусные. Голос тихим эхом отбивается от стен по всему периметру. В голове Минхо представляет лицо Джисона, который радостно тянет свои руки к пакету. Представляет, как он бы уплетал эти сладости, набивая щеки. И как пытался бы говорить, а Минхо просил бы его прожевать, а уж потом говорить что-то. Тут должен быть дуэт двух парней, которые заполняют смехом помещение, а не соло плачущего парня, который, кажется, этой ночью потерял всё. — Надеюсь тебе понравится. Минхо кладёт пакетик на кровать, а рядом с ним оказывается пара розовых варежек, которые он достал из правого кармана все той же куртки. Вместе с ними выпадает белый платок с красным пятном. Ком в горле разрастается до невероятных размеров, палата перед глазами размываешься и теперь в пустом помещении слышны лишь всхлипы. Ли кладёт голову на кровать, смотря на окно, через которое внутрь залетают снежники. Направляемые ветром, они подлетают ближе и нежно ложатся на щеки Минхо, точно целуя нежно. —Я тоже тебя люблю, Ханни.