Saltwater

Сакуса не любил океан. На самом деле ему было наплевать на большинство вещей, но океан всегда был постоянным источником презрения, даже когда он был молод, и все остальные, казалось, питали необъяснимое чувство интриги к пляжам. Сакуса считал их отвратительными; пляжи, а не всех остальных, хотя он мог привести и веские аргументы в пользу этого тоже. Каждый день в разгар лета тысячи людей окунались в воду, оставляя после себя пот, слюну и мочу. Это была выгребная яма грязи, варящаяся в теплой соленой воде. Сакуса никогда не ступал в океан. Фактически, он никогда не ступал на пляж, по крайней мере босиком, потому что и песку он тоже не доверял. Даже сейчас, когда он был независимым взрослым, который осознавал свои личные проблемы и часто мог предпринять шаги, чтобы их обойти, он ходил по пляжу в кроссовках с тугой шнуровкой, держась достаточно близко к воде, чтобы оставаться на уплотненном песке, но достаточно далеко, чтобы быть уверенным, что волна не поднимется слишком высоко и заденет ему лодыжки. Было темно. Полночь, наверное, хотя он не смотрел на время уже давно. Полная луна светила над черной бездной океана, и ветер был настолько прохладным, что приносил облегчение. Остальная часть его команды была здесь весь день, коротая время плаванием, криками и полным идиотизмом, прежде чем их турнир начнётся следующим утром. Сакуса провел весь день в отеле, наслаждаясь мимолетной тишиной. Вот где он должен быть сейчас, пытаясь немного отдохнуть перед разминкой, которая будет рано утром. Но он знал, что даже если бы он был там, даже если бы он заполз в постель два часа назад, как сделал бы любой ответственный человек в его положении, он все равно бы не заснул. Он бы смотрел в потолок, а не на полуночные океанские волны, запертый в комнате, по крайней мере, с тремя своими товарищами по команде, потому что, когда они путешествовали для игр, уединение становилось роскошью. Но у него это было здесь, сейчас, на пустынном пляже, когда белый шум волн размывал его самые колючие и острые мысли. Сакуса не любил океан, но даже он не мог отрицать того, что в нем есть что-то умиротворяющее. Приливы и отливы были постоянными, ожидаемыми. Не было никаких сюрпризов, ничего, что могло бы застать его врасплох или заставить споткнуться. Это было предсказуемо. Сакуса любил предсказуемость. Так было проще. Сакуса должен был предугадать, что он будет не один на пляже, по крайней мере, ненадолго. Он засунул руки в карманы и уставился на темный вакуум океана. Уголком глаза он заметил движение, но он не повернулся к нему. Ему и не надо было. Он знал, кто это был, но не мог понять, чего именно они хотели. Он хотел, чтобы это было так же просто. — Я сказал, что хочу прогуляться один. — голос Сакусы звучал странно, размытый низким рокотом океана. Он казался маленьким, незначительным, и, возможно, так оно и было. — Ага, я тебя услышал. — Атсуму звучал так же, как и всегда, громко и дерзко, всегда балансируя на грани неприятности. Он подошел к Сакусе, то ли глядя на него, то ли глядя на воду. Сакуса не знал. Он не смотрел на него, ему было все равно. — И не послушал, — сказал Сакуса, — Обычное дело. — Я слушал. Просто я услышал и то, чего ты не сказал. В этом не было смысла. Ничто в Атсуму не имело смысла, включая чувства Сакусы к нему. Атсуму был одной из тех непредсказуемых и капризных вещей, которые Сакуса ненавидел. Он усложнял жизнь Сакусе, заставлял его подвергать сомнению всё, что он делал, говорил или чувствовал. Сакусе это не нравилось. Какое-то время, он пытался избегать этого. А потом, когда он перестал, все стало ещё хуже. — Хочешь поговорить об этом? — спросил Атсуму, его голос стал немного тише, в его тоне было что-то тяжелое, но Сакуса не пытался это расшифровать. — Нет. Не о чем говорить. Вернись внутрь, Мия. Атсуму рассмеялся себе под нос. Сухо, без нотки юмора: — Мы вернулись к этому, да? — Я сказал, что хочу побыть один, и я именно это имел в виду. — Точно, ну а я не хочу. — Я не спрашивал, чего ты хочешь. — Я знаю. Ты никогда не спрашиваешь. Сакуса ненавидел его. Он ненавидел чувства, которые Атсуму вызывал у него где-то глубоко в его груди, они должны были быть пустыми, но теперь были живы, захвачены. Он хотел задушить всё, что он чувствовал, и оставить мёртвым, чтобы потом, всё смыло волнами. — Оми? Сакуса и это ненавидел, то, как Атсуму вырезал его имя и вылепил губами, пока оно не стало нежным, чем-то личным. Его плеча коснулась рука, слегка – невысказанный вопрос. Сакуса отвернулся и сделал еще несколько шагов по песку, оставляя за собой след кроссовок, который прилив сгладит в ничто. Он надеялся, что этого будет достаточно, что этого отказа будет достаточно. Больше не было бы ни разговоров, ни "Оми", и Сакуса почувствовал странную, удушающую смесь облегчения и разочарования. Он хотел, чтобы облегчение победило. Это было то, о чем он просил. Так было проще. Тем не менее, давление в его груди было противоречивым, и оно только усилилось, когда он мельком увидел босые ступни, шлепающие рядом с ним, пальцы ног погружались в мокрый песок и оставляли за собой глухие следы пузырей и приливной воды. Сакуса остановился, и шаги тоже. Он заставил себя повернуться, заставил себя посмотреть на Атсуму, хотя хотел только бежать. Атсуму посмотрел на него в ответ, и, хотя они были в полуночной тьме, над головой лишь мерцала луна и далекий спорадический треск ярких окон отеля, этого было достаточно. Сакуса мог видеть его яснее, чем ему хотелось бы. Волосы Атсуму были откинуты назад, и их венчали солнцезащитные очки в бледных спутанных локонах. Сейчас была середина ночи. Было глупо иметь их сейчас при себе. Сакуса почти сказал это, но проглотил резкие слова и оставил их при себе. — Оми. — Хватит. — Сакуса хотел, чтобы это прозвучало грубо, но получилось слишком тихо, слишком похоже на дыхание прилива. Атсму потянулся к нему снова. Он коснулся плеча Сакусы, задерживая руку, и от неё исходило тепло. Когда она упала, Сакуса сказал себе, что не скучает по ней. Атсуму засунул руки в карманы, подражая Сакусе, и посмотрел на океан. Даже с повернутой в сторону головой, его голос был ясным: — Я не говорю, что мне жаль. Внутри у Сакусы что-то скрутило, неприятное чувство, похожее на чувство вины: — Я этого и не жду, учитывая, что это не так. Плечи Ацуму сдвинулись, изгибаясь внутрь, как будто он боролся с несуществующим ветром: — Не будь таким, Оми. Это не справедливо. Сакуса посмотрел на него, действительно посмотрел, пока Атсуму рассматривал море. Атсуму был без обуви, а Сакуса надел кроссовки; шорты вместо штанов, голая грудь вместо длинных рукавов. В них не было ничего похожего, за исключением, может быть, их очевидной потребности делать все неправильно, когда дело касалось их отношений. Атсуму повернулся, и Сакуса отвел от него взгляд, предпочитая смотреть в никуда. — Ты сам это сказал. — ответил Сакуса, потому что он тоже отказывался извиняться. — Ты знаешь, что я пытаюсь сказать. — Нет, не знаю, — наконец в словах Сакусы появилась острота, наточенная, как нож в зубах. Он обхватил её, овладел ею, — Никогда. Ты ходишь кругами и ожидаешь, что я точно знаю, что ты имеешь в виду. Я не знаю, Атсуму. Я никогда не знал. В этом никогда не было смысла. Просто остановись и хоть раз скажи, что ты имеешь в виду. Я чертовски устал. Атсму смотрел на него, а Сакуса смотрел на волны. Голос Ацуму был таким же мягким, как лунный свет: — Устал от меня? Что-то ударило в то место на груди Сакусы, место, которое должно было быть пустым, но не было. Злоба вырвалась из его голоса, и он сказал: — Устал от этого. Атсуму выдохнул. Сакуса не мог этого слышать, но он увидел это в движении его плеч. Атсуму сказал, тише, чем раньше: — Ты хочешь, чтобы я ушел? В этот раз, Сакуса точно понял, что он имел в виду. Атсуму говорил не о том, что происходит прямо сейчас, не о том, чтобы оставить Сакусу одного на пляже, и возобновить этот разговор позже, завтра или послезавтра. Когда он сказал уйти, он имел в виду прочь, он имел в виду насовсем. Сакуса действительно хотел этого. Он также не хотел. Он не знал, что ответить, и поэтому молчал, наблюдая, как Атсуму смотрит на него. Ветер играл с его волосами, а в горле стоял ужасный ком. — Оми, — Атсуму сделал шаг, всего лишь один, — Я стараюсь. Ты ведь знаешь это, да? Я действительно стараюсь. Сакуса знал. Он и раньше видел, как Атсуму отказывался от чего-то, и это выглядело совсем не так. Когда Атсуму заканчивал что-то, он ставил точку. Атсуму взглянул на него, и вспышка его глаз, даже в темноте, доказывала то, что он ещё не сдался. — Я не знаю, что тебе сказать. — сказал Сакуса с большей искренностью, чем ему хотелось бы. — Тебе не нужно ничего говорить. Не об этом, — Атсуму отвел взгляд, перемещаясь с песка на туфли Сакусы и снова возвращаясь к его лицу, — Просто скажи мне, что ты тоже всё ещё стараешься. Сакуса не знал, так ли это. Он не знал, должен ли. Было бы проще не делать этого. Его жизнь стала трудной, запутанной штукой после того, как он встретил Атсуму. Иногда ему хотелось вернуться к тому, что было раньше, когда он мог целыми днями ни с кем не разговаривать и заботиться только о себе. Но тогда о нём тоже никто не заботился. — Оми, — Атсуму был ближе, осязаемее, — Окей. Хорошо, извини, ладно? Я скажу это. Мне жаль. Я сожалею обо всём. Не… не позволяй этому уйти вот так. Не сейчас. Грудь Сакусы была пещерой, наполненной всем, что Атсуму когда-либо заставлял его чувствовать. Его было много. Слишком много. — Это тяжело. Атсуму выдавил смех. Получилось глухо, неловко. — Конечно, это тяжело, — он попытался провести рукой по волосам и сбил солнцезащитные очки с головы. Он поймал их до того, как они коснулись песка, и попытался зацепить их за воротник своей рубашки, только чтобы вспомнить, что на нём её нет. Вместо этого он сунул их в карман, возможно, погнув рамы, а может, сломав их. Временами он был неуклюж с тем, что имел; его мобильный телефон, его ключи от квартиры, сердце Сакусы, — Думаешь, с тобой легко иметь дело? Ты чёртов кошмар, Оми. Это ужасно. Но знаешь, что? Я хочу сделать это в любом случае. Это стоит того. Ты того стоишь, и я не перестану стараться. Но всё сработает, только если ты тоже будешь стараться. Ты должен встретить меня на полпути. Черт, даже не на половине. Скажем, четверть пути. Это всё, что мне нужно от тебя. Сакусе хотелось, чтобы он был по-прежнему один на пляже, без этого разговора, без чувств в его груди, солёных и бурных, как прилив, без раненного, но решительного взгляда Атсуму, умоляющего и испытывающего его одновременно. Так было бы проще. Всё было проще, одному. Но не всё было лучше. — Всё это просто повториться, снова, — сказал Сакуса, глядя на него, сквозь него, — Ты действительно хочешь продолжать это делать? — Да, — ответил Атсуму. Он не колебался, — Да, хочу. Сакуса не понимал почему. Он никогда не понимал. Атсуму был тем, кто извинился, но это должен был быть Сакуса. В этот раз проблема была в нём. Обычно так оно и было, даже если он никогда в этом не признавался, даже если Атсуму никогда не упрекал его в этом. Атсуму мог найти более подходящий способ провести своё время и кого-то, с кем лучше его провести. Сакуса знал это. Он всегда знал. Но пока Атсуму хочет тратить своё время здесь, с ним, Сакуса позволит ему. — Хорошо. — сказал Сакуса. Это была лишь часть того, что он должен был сказать, что он хотел сказать, но это было всё, что он мог предложить. — Хорошо? — Хорошо. Подул ветер. Соленый бриз коснулся губ Сакусы прямо перед тем, как это сделал Атсуму. Атсуму поцеловал его, как будто он был чем-то, что нужно лелеять. Его рука была теплой на шее Сакусы, кончики пальцев были нежными, всегда осторожными, когда он переступал строгие границы, которые Сакуса построил вокруг себя. Атсуму был единственным, кому было позволено войти в эти границы, единственным, кто когда-либо будет там. Сакуса коснулся лица Атсуму, почувствовал его, и напряжение в груди ослабло. Тревожный вой в его голове сменился гулом. Даже когда они перестали целоваться, Атсуму не отступил, и Сакуса не просил его об этом. Они разделили пространство, дыхание друг-друга, и Сакусе захотелось извиниться, как это сделал Атсуму. Он знал, что должен, но так и не научился, не мог найти нужных слов. Он сказал: — Почему ты в солнцезащитных очках ночью? Атсуму рассмеялся и держал его за руку, пока они шли по залитому лунным светом пляжу, и Сакуса подумал про себя, что на этот раз, возможно, он мог бы постараться чуточку сильнее.