Путь ронина

      Микеланджело меланхолично колупал ногтем коробку из толстого картона. Донателло, ссутулившись, сидел за столом, сцепив руки в замок и глядя в обложку закрытой книги. Покусывал губу, погружённый в свои мысли. Леонардо замер в дверном проёме, привалившись плечом к косяку и скрестив руки на груди. Позой и выражением лица напоминал Рафаэля так, что оторопь брала. Хулиган стоял спиной к обеденному столу, опершись о кухонную столешницу и глядя на выключенную кофемашину. Рядом с ней дымился в кружке раскалённый кофе. Каждый из них пытался вспоминать, как он тут оказался, но память сгладила, стёрла путь домой. Зато воспоминания об игре были свежи. Требовалось поговорить, но… говорить было не о чем. Обличать друг друга в раскрывшихся желаниях не хотелось. Прежде чем распекать других за соринки в глазу требовалось для начала из собственных повытаскивать брёвна. Положение было безвыходным. Каждый понимал, что они, пока искали Путь ронина, оказались на пути полного разобщения.       — Нельзя молчать, — неожиданно произнёс Донателло. Произнёс угрюмо, внятно. Явно нехотя. — У каждого есть, что высказать остальным. Нужно это сделать. Если мы промолчим сейчас…       — Может быть, Донни, как раз и нужно промолчать, — мягко перебил Леонардо.       Майки удивлённо взглянул на старшего брата. Обычно как раз он был инициатором «вы хотите об этом поговорить?» Сейчас же стоял неподвижно, и только голос выдавал в этом новом Лео того, прежнего, хорошо знакомого. Ни взглядом, ни поведением он больше на себя не походил.       — Чтобы у каждого скопился к остальным внушительный счёт? — язвительно спросил учёный. — Ко мне-то уж у вас наверняка есть претензии, особенно после некоторых откровенных разговоров!       — Откровенных настолько, что тебе вряд ли удастся разоткровенничаться ещё больше, — фыркнул Микеланджело. — Вообще Лео прав, я не вижу смысла перетирать всё заново… Ну, было и было…       — Ты с ним солидарен просто потому, что к тебе вопросов больше всего! — отрезал Донателло, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди. — Если ты думаешь, что возвращение моего истинного облика и возвращение же домой снимает с тебя ответственность за все твои косяки…       — Донни, пожалуйста. Если мы сейчас начнём припоминать друг другу всё, что… м-м-м… обнаружилось, то перечни будут очень и очень длинными. Я предлагаю не обсуждать. Каждый всё равно сделает выводы. Оправдания или объяснения излишни. То, что мы дома, хороший итог. То, что здесь Раф (хулиган вздрогнул, по голосу понял, что Леонардо пристально смотрит на него, но не находил в себе сил обернуться) — счастье, не иначе. И большая его победа. Когда мы оказались внутри игры, мы поняли, что попали в серьёзный переплёт. Какой смысл снова это обсуждать?       — Точно. Давайте не будем. Лучше припасём друг для друга камней за пазухой! — огрызнулся Донателло.       — Прекращай, — Рафаэль обернулся. Гений замолчал, уставившись на брата во все глаза. Они прежде не слышал подобных интонаций в голосе Рафа. Кажется, на его памяти хулиган вообще никогда не был так спокоен и собран, как сейчас. Он смотрел на учёного внимательно и удивительно кротко. — К тебе ни у кого вопросов нет и не будет. И тем более камней. Во всём, что случилось, можно было бы обвинить Майки с его любовью к дебильным играм. Но и он ни в чём не виноват. Лео тем более, он просто поддерживал в нас… командный дух, — Рафаэль усмехнулся и отважился посмотреть на брата. Лео осторожно повторил его усмешку; едва заметно изогнулись уголки губ. — Если хочешь на кого-то спустить собак… Чёрт, прости, Донни, вырвалось. Так вот, если ты хочешь найти крайнего, то, пожалуй, это всё-таки я. Окажись ронином Лео, Майки или ты, игра была бы другой. Вся та мрачниловка, которая с нами произошла, на моей совести. Потому что я… такой. Стыдиться мне уже поздно, это ничего не исправит. Говорить о том, что я видел и понял, тоже не хочу. Но ты можешь быть спокоен. Я прекрасно понимаю тебя. И… и прости за то, что я узнал тебя так поздно. Потерял время. Прости.       — Ща заплачу, — Микеланджело смахнул рукой несуществующую слезу и громко шмыгнул носом. — Вы такие трогательные, аж сердце щемит!       — Майки, — прервал его Леонардо. — Это и правда трогательный момент. Будь так добр, не порть. Потому что завтра Раф проспится, послезавтра подзабудет, а через неделю всё станет, как раньше. Дай ты получить удовольствие хотя бы сейчас.       Он говорил насмешливо, легко, почти весело, обращался к младшему брату. Но глаз не сводил с Рафаэля, и Рафу хотелось сгореть от стыда под этим льдисто-голубым взглядом. Лео знал его лучше, пожалуй, всех. Лучше, чем сам Раф знал себя. Лидер понимал, что хулиган добьётся своего. Не победит силой — победит ловкостью. Не ловкостью, так хитростью. Не хитростью, так… Нет, не подлостью, на подлость Раф не способен. Но, не добившись цели, выпустит на волю свой гнев, который рушит всё кругом, не разбирая, где свои, где чужие. Раф всегда получает то, что ему нужно, и встреча со своими отвратительными чертами никогда не стала бы исключением. Одно волновало Лео. Надолго ли хватит осознания. Темперамент понимал, что заверять брата бесполезно, обещать, что навсегда — тоже. Потребуется время. Много правильных поступков, мыслей и слов, чтобы Леонардо понял, как глубоки случившиеся в брате перемены.       — Ты, как всегда, за мир и дружбу. Пусть даже ценой закрытых на правду глаз, да? — Донателло хмуро смотрел на лидера.       — Да. Да, Донни. Умение прощать — то, что позволяет жить дальше. Умение понимать друг друга — залог того, что прощать будет нечего. Я постарался понять каждого из вас. Было сложно. Сложно не осуждать и не думать, как бы я поступил на вашем месте. Ещё сложнее — не домысливать то, чего не было. Могу ли я рассчитывать на… — Лео улыбнулся, уже нарочно подбирая высокопарные слова: — Ответную любезность?       Донателло молча смотрел на него. Долго. Очень долго. Микеланджело и Рафаэль напряжённо ждали, что же ответит гений. Наконец он шевельнулся, медленно поднялся из-за стола. Взял в руки книги, по-прежнему не отводя своих тёмных мятежных глаз от благостного лица Лео. Неожиданно прихлопнул книгами одна о другую и широко раскланялся. Выпрямившись, насмешливо бросил:       — Можешь.       Направился прочь из кухни. Леонардо посторонился, пропуская его в гостиную. Проходя мимо, Донни остановился. Взглянул на брата внимательно, чутко. Майки и Раф не видели его лица, но лидер видел. Видел, как сурово были сжаты губы. Как всегда такое спокойное, равнодушное лицо гения изменилось, став болезненно-эмоциональным. Он, кажется, хотел говорить, но мысли набегали друг на друга, как волны, и он впервые в жизни не мог выдать короткой, ёмкой фразы. Такой, которая отразила бы всё, что кипело в его душе. Тоска и боль никем не считанного одиночества проступила так явно, что Лео стало невыразимо горько за брата. Однако он не позволил себе показать это. Не позволил ни сочувствия, ни жалости. Только то, что обещал. Понимание. Терпение. Поддержку. Именно то, что требовалось учёному для того, чтобы снова стать если не прежним, то хотя бы напоминающим того гения, скрытого за маской насмешливого безразличия. И Донателло это увидел. Хмурое выражение сменилось усталостью. Он медленно, внятно произнёс:       — Я люблю вас, идиотов, несмотря ни на что.       И вышел. Леонардо, опустив глаза, слабо улыбнулся. Микеланджело и Рафаэль одинаково хмыкнули, обменявшись взглядами. Майки уставился на коробку с настольной игрой и отодвинул её дальше от себя.       — А с этим что делать?..       — Оставь. Я решу вопрос, — произнёс Леонардо.       — Если не возражаете, я бы это… тоже к себе свалил. Спать не хочется, но есть… Есть над чем подумать, — Майки поднялся. Обернулся, улыбнулся старшим. — Признаваться в любви не буду, после Донни это уже не будет так душещипательно. Вы и так всё знаете.       — Майки. Вали, — добродушно отозвался Рафаэль. — И ты тоже, если хочешь.       Он сказал это намеренно, потому что видел взгляд Леонардо. С Микеланджело они поболтают после. Обо всём, это терпит. Каждому нужно собраться с мыслями. Но вот Лео, кажется, напрашивался на немедленный разговор. По крайней мере, с него хотелось потребовать кое-каких объяснений. Хотя бы той жадности, которая промелькнула в его глазах при виде коробки с игрой. Если бы Раф плохо знал лидера, он никогда бы не заметил этот хищный, алчный огонёк.       — Я хочу выпить чаю перед сном.       Леонардо больше не запинался, когда лгал. Он смотрел на Рафа прямо, бесхитростно, и улыбался уверенно и тепло, так, как умел только он. Микеланджело не заметил этой странной игры в гляделки между старшими и ушёл в свою спальню. В гостиной почему-то звонко расхохотался. А потом всё стихло.       Раф так и стоял, привалившись к столешнице. Леонардо остался у двери, не шелохнувшись. Не направился к чайнику, не кипятил воду. Молча рассматривал Рафа, чуть-чуть склонив к плечу голову. А потом подошёл. Подошёл иначе, чем всегда. Уверенной, но по-звериному лёгкой, грациозной походкой настоящего синоби. Хулиган мельком подумал, заметит ли завтра утром эту перемену мастер Сплинтер. А Лео поднял руку, и Рафаэль замер в ожидании. Пальцы коснулись его виска, щеки, подбородка. Как будто брат не верил самому себе и ощупью проверял, не появились ли на лице темперамента ужасающие морщины однажды увиденного демона. Не найдя подтверждения, ладонь скользнула ниже, легла на плечо. Тяжёлая, тёплая. Раф вдруг понял, что не только не моргает, глядя в глаза Лео, но и почти не дышит.       — Я думал, ты не вернёшься. Я так боялся, что ты не выберешься оттуда, — тихо произнёс лидер. — Понял, что буду мешать, что он попытается сломить тебя с моей помощью. Но не думай, прошу тебя, не думай, что я тебя бросил. Я не…       — Знаю, — Рафаэль правда знал. Знал то, что невозможно было уложить в слова. — Ты всё сделал правильно. И то, как ты поступил, дало мне шанс выбраться. Иногда, Лео, не нужно стоять рядом, чтобы помочь. Иногда нужно отступить.       Леонардо робко улыбнулся. Теперь уже по-настоящему, светло и открыто. Рафаэль, обхватив брата одной рукой за шею, притянул его к себе. Почувствовал, как взметнулись руки Лео, цепляясь за хулигана в ответном объятии. Они расстались несколько минут назад в другом мире, но казалось, что между ними пролегла целая вечность. Из игры они вышли другими, и эти перемены создавали иллюзию бесконечно долгой разлуки. Однако хулиган чувствовал, что не всё сказано, и что нежность лидера преследовала определённую цель. Безотчётно синоби собирался избежать вопроса, который должен был последовать. Отстранившись, но не отпуская, ловя взгляд Лео, Раф прошептал:       — Что ты намерен делать с игрой?       — Что?..       — Ты слышал.       — Раф, я… Отпусти, пожалуйста, — Лео, всё ещё улыбаясь, попытался освободиться. Однако Рафаэль по-прежнему крепко его обнимал. Для верности второй рукой прижимал к себе запястье лидера, не давая оттолкнуть. Расслабленное положение было обманчивым, захват — удобным.       Они действительно изменились. Оба.       — Не могу, Лео. Я вдруг стал таким тактильным, — хулиган ухмыльнулся.       — Мы же не будем говорить так, прилипнув друг к другу? — лидер всё ещё пытался отстраниться, создать приемлемую дистанцию. Для лжи требовался определённый комфорт, и Раф это знал, как никто другой. Потому что иначе слова не прозвучат достоверно. Потому что с непривычки тело выдаст, а зрительный контакт так или иначе обозначит истинные намерения.       — А что тебя смущает? Я скучал, ты скучал. Когда ещё удастся пообниматься наедине?       — Я…       — Лео, не дёргайся, ты же знаешь, что это бесполезно, — Рафаэль улыбался. Давить было незачем, потому что Лео сопротивлялся вполсилы. Явно не решил, нужно ли выкручиваться или проще сказать правду. — Второй раз спрашиваю. Что ты надумал? И не пытайся делать из меня ещё большего идиота, чем считает Донни.       Леонардо отодвинулся, насколько это было возможно. Локтем одной руки всё-таки упёрся брату в грудные пластины. Лицо стало сначала недовольным, потом странно отрешённым. Рафаэль не мешал, наблюдал за переменами и ждал с необычным для себя терпением. Наконец, глядя куда-то поверх плеча Рафаэля, Лео произнёс:       — Мне придётся начать с угрозы, Раф. Я точно знаю, что тебе не понравится то, что я собираюсь делать с игрой. И если ты мне помешаешь, я смогу понять твоё желание. Защитить, уберечь, страховать каждого из нас — да-да, я знаю, для тебя это важно. Но запомни. Я никогда не смогу простить тебя, если ты лишишь меня этой возможности.       — Серьёзное заявление, — у хулигана пропало желание шутить над словами лидера. Он разжал руки, признавая, что баловство закончилось. Ожидал, что Леонардо немедленно отойдёт в сторону, но тот не двинулся с места. Посмотрел брату в глаза внимательно, строго.       — Надеюсь, ты примешь правильное решение.       …После разговора со старшим Рафаэль вышел из кухни в глубокой задумчивости. Во всём, что говорил Лео, был резон. Но, как ни парадоксально, не было никакого существенного смысла. По крайней мере, Рафу так казалось. Однако хулиган понимал, что с его колокольни может быть совсем не тот ракурс. Поэтому он на удивление легко воздержался от комментариев. Просто не знал, как комментировать. Возник отвратительный страх потерять Лео. С одной стороны. С другой — мутант прекрасно понимал, что мешать брату у него нет никакого права. Лео — не вещь, не его, Рафа, собственность, чтобы он мог распоряжаться им по своему желанию. Следовало отступить, хотя уместнее было бы сопротивляться задумке лидера изо всех сил.       Остановившись в гостиной, Рафаэль растерянно огляделся, размышляя и не находя выхода из сложившейся ситуации. Подумал, не обратиться ли к Донни, но подумал равнодушно, быстро и несерьёзно. Донателло было не до решения чужих вопросов. Ему требовалось разобраться со своими. Взгляд скользнул по двери лаборатории и остановился на какой-то табличке. Хулиган готов был поклясться, что ещё днём её не было. Подошёл ближе. Ровным, размашистым почерком учёного на куске пластика красным маркером было выведено:       «Не входить. Злая собака».       Не удержавшись, хулиган тихо рассмеялся. Понятно стало, отчего захохотал Майки. Покачав головой, Рафаэль направился в свою комнату. На галерее остановился и встал в тени каменной арки, опершись спиной о стену. В темноте его было не различить, и Рафаэлю было важно увидеть, как уйдёт из дома Лео. Почему-то показалось, что тогда с ним ничего плохого не случится. Что тогда всё закончится хорошо. Лидер мог бы дать добро хотя бы на сопровождение… Но не дал. И, замерший в темноте, Рафаэль видел, как через время Леонардо вышел из кухни. Пересёк комнату, сжимая в руке коробку с игрой. Направился к выходу. Лязгнули замки, и наступила тишина.       Леонардо двигался в темноте быстро и бесшумно. Сначала подаренные, а потом и отработанные игрой навыки сделали его по-настоящему опасным противником. Легко и незаметно он подобрался к самым постам клана Фут. Двое синоби стояли в проулке. Когда, словно вылепленная из мрака плотная тень, Лео подкрался и обратился к охране, те вздрогнули от неожиданности, но даже не успели выхватить оружие. Один футклановец упал замертво, как подкошенный, к горлу второго оказалось прижато лезвие катаны.       — Молчи и слушай. Мне нужна Карай. Передашь, что я жду её на башне с часами, у моста. Один. Она тоже должна быть одна. Мне нужно говорить с ней. Её жизни ничего не угрожает. Клянусь честью. Иди! И не забудь доложить начальству. Пусть пришлют других постовых на смену.       Солдат скрылся в темноте, не попытавшись оказать сопротивление. Леонардо неспешно покинул проулок, поднялся на крыши. Пока футклановец доберётся до штаб-квартиры, пока разыщет хозяйку, пока… Времени много, чтобы насладиться такой длинной и такой странной ночью. Леонардо медленно двигался вдоль хребтов скатных крыш. Хороший район выбрал Шреддер для своих людей. Тихий, спокойный, сладко спящий по ночам, трудолюбиво-мельтешащий днём. Леонардо поднял глаза и наткнулся на жёлтую масляную луну. Луну, так похожую цветом и блеском на глаза его брата… Рафаэль предлагал пойти с ним, но Леонардо знал, что это — неправильно. Он всё придумал давно и только ждал, когда будет возможность попытаться изменить свою судьбу. Если всё пройдёт так, как он хочет, то братья ни о чём не узнают. Кроме Рафа, разумеется. Но ему теперь не страшно доверить не только свою жизнь, но и своё сердце. А если ничего не получится… Темперамент объяснит отцу, что произошло. И попросит за лидера прощения, ведь тот не сумел совладать со своей тёмной, жадной стороной.       Карай пришла за полтора часа до рассвета. Леонардо, не таясь, сидел под часами, освещённый лимонным светом циферблата. Расслабленно уронив руки на колени, прикрыв глаза, он дышал медленно, мерно. Японка на мгновение подумала, что мутант уснул, дожидаясь. Но едва она спрыгнул на площадку башни, как Лео открыл глаза. Карай знала черепаху хорошо: они не раз оказывались противниками в сражении, по долгу службы неоднократно она наблюдала за мутантами из засады, пытаясь отследить их убежище. Однако сейчас, увидев выражение его глаз, она на какую-то долю секунду усомнилась, действительно ли перед ней Леонардо. Это был кто-то другой. Кто-то старше, кто-то… сильнее, чем она. Но девушка справилась с охватившим её удивлением и тревогой, помогли годы тренировок. Презрительно произнесла:       — Ты хотел меня видеть. Зачем?       Леонардо неторопливо поднялся на ноги. Опыт подсказал Карай, что мутант даже двигаться стал по-другому, плавно, уверенно. Её бы воля, и она немедленно позвала бы такого синоби на службу в клан. Невольно она сделала шаг назад. Лео заметил и едва понимающе усмехнулся.       — Не сторожись. Хочу спросить тебя: ты веришь в другие миры, Карай?       — Ты пришёл меня убить, — догадка сменилась уверенностью. Девушка поняла, что поступила глупо, услышав слово «честь» и поверив, что она ещё существует. Мутант, очевидно, долго тренировался. Так, что его навыки стали совершенны. Выманил её на крышу, пообещав безопасность, но хитростью решил уничтожить. Карай быстро оглядывала его с ног до головы, ища оружие, чтобы оценить свои шансы на победу. И вдруг с изумление поняла, что Лео действительно безоружен. Всё, что у него было, какая-то яркая картонная коробка.       Бомба?.. Как низко…       — Нет-нет, — произнёс он мягко и для верности тоже отступил подальше от Карай, словно надеясь убедить её в том, что быть с ним на крыше безопасно. — Я пришёл поговорить и предложить тебе… Впрочем, это будет зависеть от твоего ответа. Итак: ты веришь в другие миры?       — Ты имеешь в виду реинкарнацию? — нехотя проворчала японка.       — Нет. Скажем так, альтернативные реальности.       — Не верю. Слушай, зачем ты меня сюда вытащил? Говорить о всякой чепухе? — непонимание заставляло её сердиться.       — Эт-то не чепуха, — Леонардо прошёлся по площадке, забрался и присел на парапет, глядя на город. То ли задумался, то ли умышленно повернулся к ней спиной. Творилось что-то небывалое; Карай замерла, опасаясь даже шелохнуться. — Видишь ли, я пришёл из иного мира. И мне бы хотелось рано или поздно в него вернуться. Такая, как ты, там тоже есть. Но она не убийца. Она — гейша. И мы с ней — там — любили друг друга.       — Что?!       — Она не была настоящей. Мне кажется, это тот мир придумал её, чтобы увлечь меня. И это довольно неплохо получалось. Пока не появился Рафаэль (Леонардо хмыкнул) и не вытащил меня оттуда.       — Ты пьян. Или болен. Только по этой причине я ничего не сделаю тебе и отпущу обратно к семье. Было бы подло воспользоваться твой беспомощностью, чтобы убивать! — голос Карай дрожал от гнева.       Леонардо обернулся, глядя на неё через плечо. Спокойно и нежно. Так, как на Карай никто никогда не смотрел. Она замерла под этим взглядом. Прохладный предрассветный ветер трепал распущенные волосы, холодил лицо, шею и руки, не закрытые форменной курткой. Что-то во взгляде и словах Лео не отпускало её с крыши. Не давало скрыться в ночи или вызвать его на бой, несмотря на всю абсурдность происходящего. С растущим недоумением Карай пыталась понять, что им движет. Что должно было побудить черепаху на такую дикую ложь? Страх за семью и попытка достучаться до её сердца? Хитрость? Подлость? Но нет, Леонардо, она чувствовала это или же хотела в это верить, на подлость был не способен. Но не мог же он на самом деле… Да конечно не мог!       — Я совершенно здоров и более, чем трезв. Знал, что ты не поверишь, но обязан был попробовать. Теперь к делу. Вот, — и он вдруг стремительно поднялся. Вырос легко и беззвучно, как тень, заставив девушку сделать ещё шаг назад. Стоя на парапете, мутант кинул коробку на крышу. Японка в ужасе замерла, ожидая взрыва. Но его не последовало; картон гулко шлёпнулся на каменные плитки террасы. Девушка взглянула в лицо Леонардо; тот по-мальчишески задорно улыбался. — Это — настольная игра. И я приглашаю тебе сыграть. Один раз. Я приму от тебя любую ставку. Это недолго, увидишь, управимся до рассвета.       — Ты позвал меня сюда, чтобы поиграть в настольную игру? — она сощурилась. Захотелось подскочить к черепахе и в бешенстве влепить простую, безо всякого ниндзюцу, пощёчину по этому самодовольному лицу. Он водил её за нос. Он позвал её, чтобы унизить. Он считал её девчонкой, дурой, неопытной и наивной. Он забыл, что перед ним — воин сильнейшего клана, с которым нельзя шутить. И играть тоже нельзя.       — Да, — ответ прозвучал так, что все её мысли снова спутались. — И я прошу не отказывать мне в этой маленькой просьбе. Тем более, что согласие тебе ничего не будет стоить.       Леонардо говорил так, точно от того, решит Карай играть или нет, зависела его жизнь. Девушка в совершенстве владела наукой нинсо , обмануть её было практически невозможно. И сейчас с недоверием и растущей тревогой она понимала, что для спятившего (а иначе и быть не могло) мутанта картонная коробка и её слова имеют большее значение, чем весь мир. Это было непонятно и странно, и девушка чувствовала, что что-то остаётся недоговоренным. Можно было попытаться задавать наводящие вопросы, но, зная Лео, догадывалась, что и это бесполезно.       — Открой коробку. Я хочу увидеть, что в ней.       Он послушно спрыгнул с парапета. Неспешно приблизился, опустился на террасу и открыл крышку. Разложил яркое, красиво разрисованное поле, игральные кости и две фишки — чёрную и белую. Положил руки на колени, снизу вверх взглянув на Карай и ожидая её ответа.       — Ничего не понимаю… — фраза вырвалась случайно, против её воли. Карай тут же нахмурилась, ожидая, что Леонардо хотя бы усмехнётся в ответ. Но он оставался всё так же спокоен, и только его вид выражал готовность ответить на любой её вопрос. Подойдя ближе, она спросила прямо: — Зачем тебе это нужно?       — Я хочу показать тебе другой мир. Я хочу, чтобы ты увидела меня… другим.       — Ты не спросил, хочу ли я этого, — холодно отозвалась Карай.       — Знаю, что вряд ли хочешь. Я всегда был предельно вежлив и внимателен к чужим желаниям. Но не сегодня. Сегодня впервые, возможно, за всю мою жизнь я хочу сначала удовлетворить свои.       — Как мне везёт, — девушка кисло усмехнулась. И на всякий случай уточнила: — Если сыграю с тобой, ты оставишь меня в покое?       — Если ты сыграешь со мной, я сделаю всё, что ты попросишь, — он неожиданно улыбнулся. — Разумеется, всё, что касается исключительно меня. Братьев приплетать не будем.       — Я знаю, чего стоит твоё слово, — Карай подошла и опустилась на террасу. Но всё-таки на отдалении, внимательно наблюдая за черепахой. Мало ли, чего от него ждать. Протянул раскрытую ладонь: — Дай фишку. Моя, конечно, чёрная?       — Нет. Твоя, разумеется, белая, — он снова непонятно улыбнулся. — Чёрная мне подойдёт куда больше. Послушай правила, пригодятся в игре. У нас два персонажа: ронин и…       Леонардо помедлил, буквально секунду, но Карай заметила на его лице тень удивления. Как будто он тоже читал правила впервые. Хотя это было странно: выбирая игру, наверняка сначала ознакомился с сюжетом. А Лео, пряча улыбку, произнёс:       — … и онна-бугэйся . Ход ронина первый, но я уступаю тебе право начать игру.       — Демонстрируешь уважение? — насмешливо уточнила Карай, встряхивая в руке игральные кости. Но в тот момент, когда кубики уже сорвались с ладони, и за секунду до того, как мир вокруг неё померк, услышала такой же насмешливый ответ Леонардо:       — Скорее хитрость, Карай.