Бесконечная шутка

В следующие несколько часов в Колину жилетку впиталось примерно пара литров женских слёз. Ещё в такси Пушкарева всю дорогу тихо похныкивала, размазывая по лицу некогда идеальный макияж, а уж оказавшись в холостяцкой обители друга и вовсе зашлась в горьких рыданиях. — Можно я у тебя поживу? — спросила Катя, все еще прерывисто всхлипывая, — Не хочу родителям объяснять, что со мной. — Глупый вопрос, Пушкарева. — улыбнулся Коля, ставя перед ней большую кружку зеленого чая. — Я тебе когда-нибудь отказывал хоть в чем-нибудь? Она отрицательно покачала головой и, подняв красные глаза на друга, обреченно вздохнула. Тот, похлопав ее по плечу, сел за компьютер, с желанием хоть как-то разрядить пропитанную трагизмом обстановку. Читать Пушкаревой анекдоты он не собирался, конечно, но перевести тему с её сердечных страданий на нейтральную беседу уже хотелось. — Я так понимаю, из ЗимаЛетто ты уходишь? — мимоходом спросил Коля клацая мышкой по ссылкам новостных порталов. — Не знаю. — она отхлебнула из кружки и сморщилась от противной горечи валерьянки, которой Коля явно не пожалел. — Я вообще понятия не имею, что мне дальше делать. — Кажется, я знаю, — вдруг посерьезнел Зорькин и нахмурился, разглядывая страницу на каком-то сайте, — родителям быстро звони и говори, что с тобой все хорошо. Твой самолет разбился, эту новость наверняка сейчас по телеку будут крутить. Катя поискала по карманам, но телефона не нашла. Пришлось звонить с Колиного. Уже во время разговора с мамой пришла к выводу, что, наверное, выронила его в такси. Из кармана действительно что-то выпало по пути, но Пушкарева была так занята заливанием Колькиного плеча горючими слезами, что не обратила на это внимания. Надо бы позвонить еще и на работу и сказать, что все хорошо. Или… — Ты куда намылилась? — укоризненно вопросил Коля. — Операция «совместная жизнь» отменяется. — поспешно ответила Катя, торопливо просовывая руки в пиджак, а пятки в туфли. — Ты извини, что так выдернула тебя и наговорила всякого. Я домой… — Никуда ты не пойдешь! — он встал возле двери, перегородив ей дорогу, — Пушкарева, я тебя, как облупленную, знаю. Сейчас придешь домой и будешь денно и нощно телефон домашний сторожить, звонка этого старого козла ждать! — Он не козел! — горячо возразила Катя и шагнула к выходу. — Еще какой козел! — парировал Зорькин, крепко держа оборону, не давая ей приблизиться к двери. — И в первую очередь по отношению к своей жене, а потом уже к тебе. Пушкарева, если ты сейчас уйдешь, я больше не буду тебе сопли подтирать. Ищи себе другую жилетку. Она долго смотрела на друга, после чего с психом разулась, и зайдя обратно в комнату, плюхнулась на диван, обиженно скрестив руки на груди. — Ничего, — злобно сказал Коля, заходя следом, — не умрет, если о твоем здравии справится у твоей мамы, а не у тебя. А вся эта гадость… Ты ей и себя травишь, и другим жизнь портишь. Вспомни, с каким скандалом ты из дома ушла, когда к своему Павлику переехала. С тобой Валерий Сергеевич, кажется, с того дня ни разу не поговорил. Нравится тебе такое положение вещей? Катерине ничего не оставалось, кроме как слушать и горько понимать, что Зорькин абсолютно прав. — Я ради тебя готов многое вытерпеть. Но смотреть, как ты самолично втаптываешь в грязь собственную жизнь, я не хочу и не буду. Хочешь идти и как цепной пес ждать звоночка? Иди. Но обо мне можешь больше не вспоминать. — Ты мне только что говорил, что никогда мне не откажешь… — обиделась Катя, — Теперь вот ультиматумы ставишь. — А ты по-другому не понимаешь! Совсем уже сбрендила. У тебя, Пушкарева, кисель вместо мозгов, а поверх обычных очков воооот такенные, розовые. Плачешь опять? Плачь-плачь. Розовые очки внутрь стеклами бьются, это ты, надеюсь, усвоишь в кратчайшие сроки. Дома тем временем телефон Пушкаревых разрывался от звонков. Позвонили, кажется, все: руководители отделов, ресепшен, начальник производства и даже Кира. Малиновский со Ждановым-младшим, хронические циники, и те посчитали нужным позвонить и справиться о благополучии коллеги, хоть и отношения у них были весьма специфичными. Только главного звонка не было. Это Катя выяснила поздним вечером, позвонив домой украдкой, пока Коля играл в компьютер. Номер Павла она помнила наизусть. Несколько раз той ночью набирала его и стирала, а уснула только под утро на мокрой от слез подушке. Почему он не позвонил? Он, любитель несколько раз в день штудировать ленту новостей, неужели ни разу не наткнулся на репортаж о крушении её самолёта? И как это можно было расценить: банальное равнодушие или приверженность позиции? Да к черту позицию! К черту принципы! Чтобы понять, как ты относишься к человеку, достаточно просто закрыть глаза и представить, что его нет, что он исчез и никогда больше ты не увидишь его улыбку, не услышишь голос и смех. В этот момент все становится очевидно. Неужели для него всё, что было между ними, вдруг перестало иметь значение? Одно Катя знала наверняка — работать в его компании она больше не сможет. Утром она, обкусав все ногти, несколько раз перечитывала электронное письмо с заявлением на увольнение, которое собиралась отправить по факсу. Кликнув на значок «отправить» захлопнула ноутбук и еще полтора часа пребывала в истерике, насквозь прослюнявив Колину рубашку, который стоически выносил Катькин рёв раненного зверя на всю квартиру. Только после этого она, наконец, открыла, сайты с вакансиями и принялась обзванивать компании, а в конце дня, когда ей уже удалось записаться на четыре собеседования, на Колин мобильный вдруг раздался звонок. — Пушкарева, — позвал Зорькин, пожимая плечами, — Это тебя. Некая Юлианна Виноградова…